Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 3)

Для Алессандро и тех, кто умел читать между строк официальных бюллетеней, этот союз выглядел кульминацией многолетнего заговора. Три короны, три столицы и один общий враг в черной сутане.

По большому счету, Алессандро был согласен с политикой испанского короля Карлоса III, изгнавшего иезуитов из своих владений. Для человека его круга и образования было очевидно: «Общество Иисуса» давно перестало быть просто монашеским орденом, превратившись в невидимую, но мощную империю внутри самих государств.

Бурбонам, стремившимся к абсолютной власти, иезуиты были костью в горле. Они подчинялись лишь своему генералу в Риме — «черному папе», — демонстративно игнорируя волю земных монархов. Их исповедники стояли за спинами королей, их учителя формировали умы наследников, а торговые флоты и банки опутывали колонии сетью, в которой золото оседало в казне Ордена, минуя королевские пошлины. В глазах венценосцев иезуиты были фанатичными заговорщиками, чья верность Риму всегда стояла выше верности местному трону.

Аристократия же, к которой принадлежал и сам Алессандро, видела в иезуитах иных врагов. Для просвещенных умов, впитавших идеи Вольтера[45] и Дидро[46], Орден оставался оплотом мрачного средневекового догматизма, тормозившим бег времени. Светских вельмож раздражала их интеллектуальная гордыня и то, с какой ловкостью иезуитская казуистика оправдывала любые средства ради достижения цели.

Но крылась здесь и более приземленная причина: богатства Ордена были столь велики, а влияние на образование и цензуру — столь удушающим, что знать видела в их изгнании долгожданную возможность вздохнуть свободно и, чего греха таить, поучаствовать в дележе брошенных поместий и коллегий. Наступал век разума, и в этом новом мире, пахнущем чернилами просветителей, людям, знающим слишком много чужих тайн, больше не было места.

Камердинер, не меняя выражения лица, предложил:

— Если ваша светлость пожелает, вы можете оставить прошение на имя Его Величества во дворце. Я вижу, что все необходимые бумаги при вас. Я могу дать распоряжение одному из придворных, чтобы он проводил вас в приемную секретаря прошений[47].

«Как жаль, что дядя скончался, — подумал Алессандро, — его протекция и помощь со всеми этими дворцовыми проволочками была бы сейчас как нельзя кстати».

Джакомо Маттео Филанджери Ла Фарина, родной брат отца, занимал должность джустицьере[48] — королевского ставленника, представлявшего власть государя на провинциальном уровне, а впоследствии — камергера неаполитанского короля. Когда Карл Бурбон уселся на испанский трон, дядя отошел от дел, начал болеть и тихо скончался вслед за женой и единственным сыном.

— Я был бы вам премного обязан, — ответил Алессандро на предложение камергера.

Однако и с подачей прошения не обошлось без проволочек. В приемной секретаря выяснилось, что тот по распоряжению Его Величества был отозван в королевский зал приемов и неизвестно, сколько времени займет его отсутствие. В связи с этим Алессандро Дамиано предложили провести время в компании других высокородных дам и синьоров, ожидающих приема, и присоединиться к ним за вторым завтраком, который был накрыт в зале для гостей дворца.

Эта комната напоминала больше не парадную гостиную, а античный венериум[49]. Впрочем, Филанджери всегда знал: Неаполь — город, где порок возведен в ранг искусства, а его правители испокон веков задавали в этом тон. Чего стоила одна Джованна Неаполитанская[50], чье имя в народной памяти неразрывно сплелось с титулом Королевы греха! О ее ненасытности слагали жуткие легенды: поговаривали, будто эта венценосная блудница приказала соорудить пустотелое изваяние кобылицы[51], чтобы, скрывшись внутри, предаваться противоестественной страсти с племенными жеребцами.

Алессандро огляделся. По периметру залы были расставлены величественные красные кресла, которые светские остряки именовали «тронами алькова»[52]. Ближе к нему громоздились буфетные столы, заставленные серебром. На них ярким пятном красовались бутылочные передачи из мейсенского фарфора с ручками в виде сцепившихся змей. Таким образом охлаждались вина из Шампани. Возле этих столов с наполненными игристым бокалами в руках небольшими группками кучковались мужчины.

За столом по центру, на котором красовались этажерки с пирожными, креманки с десертами и блюда с прочими легкими закусками, восседали дамы. При появлении Филанджери оттуда послышалось перешептывание светских сорок на французском под чашечку ароматного шоколада. Алессандро считал этот густой сладкий напиток наиболее подходящим для светских сплетен. Одна из дам поднесла к глазам лорнетку[53] и вперила в него изучающий взгляд.

Алессандро внутренне поморщился. Он питал к великосветскому обществу ту же неприязнь, что дьявол — к святой воде. Его трудно было причислить к категории des aristocrates aux manières pleines de galanterie — тех безупречных аристократов, чьи манеры были до приторности исполнены галантности. К пустой суете светских menus plaisirs — мелких удовольствий и праздных развлечений — он также оставался глубоко равнодушен, предпочитая звону хрусталя суровый рокот штормящего моря. Но больше всего Алессандро ненавидел придворное языковиляние и сплетни. Последние разносятся по аристократическим салонам Испанского и Неаполитанского королевств, словно клубки пуха чертополоха по земле, разжигая повсеместно костры осуждения и злословия. Он вообще не любил не по делу трепать языком. По большей части ему требовался лишь один собеседник — он сам.

Утверждение, что окружение всасывает в себя человека с потрохами и заставляет жить по своим обычаям и правилам, к Филанджери было не применимо тоже. Светские забавы казались ему невероятно глупыми и скучными. Его не привлекала роль вуайера[54], когда дамы просили покачать их на качелях и делали всё возможное, чтобы юбки при этом задирались самым пикантным образом. Игры в «пастуха и пастушку», «крестьянскую любовь», гадание и «огонь горячей руки»[55] казались ему верхом пошлости.

Вот и сейчас Филанджери едва сдержал гримасу брезгливости, когда до него донеслось щебетание одной из дам, хвастливо признавшейся, что дала «нежное обещание» сразу трем кавалерам. На притворно-удивленные возгласы собеседниц галантная распутница с невозмутимым видом пояснила:

— Помилуйте, милые мои, решительным отказом я могла бы смертельно огорчить двоих из них. А так — моя совесть девственно чиста! К тому же, разве принадлежать всем и сразу — не есть высшее призвание и истинная отрада для нас, женщин?

Не торопясь присоединиться к сплетничающему дамскому кружку, Алессандро подошел к буфетному столу и взял в руки бокал с игристым. Его маневр не оказался незамеченным. Четверо возрастных незнакомых мужчин в мундирах генералов, обвешанных крестами, орденами и медалями, синхронно развернулись и посмотрели в его сторону.

Филанджери презирал в душе подобных любителей побрякушек и показной мишуры. Он терпеть не мог военных чиновников с незаслуженными боевыми наградами от шеи до пупа. У него вызывал оскомину перезвон тщеславия, ласкающий их слух.

«Должно быть, эти безвестные „вояки“ разорили лавку еврея-старьевщика на Пьяцца-дель-Меркато[56] и разместили у себя на груди доставшийся бряцающий улов», — подумал Филанджери с неприязнью, в которую, помимо раздражения от явно незаслуженных наград, примешивалось и привычное для всех морских высокомерное пренебрежение по отношению к сухопутным.

По лицу одного «генерала» явно дьявол прошелся в ботинках с металлическими набойками — так щедро на нем были рассыпаны оспины. Второй выглядел жирным боровом в рыцарских доспехах. Выражение его физиономии явно намекало, что жиром заплыло не только тело, но и интеллект. Третий генерал своей сухопаростью, долговязостью, сутулостью и кислой миной напоминал сломанный флагшток, на который нахлобучили эполеты, а вместо победного флага на нем уныло трепыхался линялый лоскут презрительного недовольства. Самым приятным из четверки показался морщинистый и улыбчивый пухляк, похожий на пончик, смоченный в сладком кофе.

Алессандро хотел ему приветственно кивнуть, но именно этот «добряк» развернулся и стал что-то нашептывать остальной троице. У Филанджери был неплохой слух. До него от злословящего квартета то и дело долетали отдельные слова: «старший брат», «долги», «заложено», «разорены», «отставка», «скандал».

Разговор этих четверых становился всё более ядовитым, и Алессандро легко угадал, о ком велась речь. Судя по взглядам и едким замечаниям, генералы смаковали свежие слухи, щедро приправляя их домыслами и сплетнями. Ощущение чужого ехидства, словно невидимый дым, повисло между ним и этой компанией. Алессандро уже приготовился выплеснуть в их адрес грязное неаполитанское: «A chi parla areto, 'o culo le risponne. — Тому, кто говорит за спиной, отвечает задница», — как вдруг этот улыбчивый персонаж плавно развернулся к нему.

— Князь, — произнес он, и в голосе зазвучал фальшивый мед, — позвольте поприветствовать вас и выразить глубокое сожаление в связи с теми обстоятельствами, что встретили вас на родине. Мы с господами как раз пришли к согласию: в вашем нынешнем положении единственное, что остается — это искать 'o grasso и 'e denare, как говорят в народе.