Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 2)

В течение следующих шести лет корабль Филанджери в составе эскадры занимался эскортом конвоев и охраной транспортов, разведкой и прикрытием при депортации иезуитов в Папскую область в 1767 году и переброске войск из Эль-Ферроля[26] в Наварру[27] годом позже. Помимо этого, «Сан-Хуан-Непомусено» продолжил бороться с пиратством в Средиземном море.

В 1769 году кораблю Филанджери удалось захватить алжирский корсарский парусник «Машаллах»[28]. Линейный корабль дона Алехандро Филанхьери вернулся в порт приписки с двумя сотнями военнопленных, шестьюдесятью спасенными христианскими рабами и значительной добычей. После этого последовал ряд громких и успешных операций по борьбе с буканьерами[29] и флибустьерами[30] в Карибском море. За эти выдающиеся кампании бригадир[31] Филанхьери в 1771 году был повышен в звании до командующего эскадрой.

На этом посту он сменил своего бывшего командира, 83-летнего адмирала Наварро, страдающего рожистым воспалением ноги, уже перешедшем в гангрену. В реляциях, поданных на имя испанского монарха, умирающий адмирал сам рекомендовал подчиненного в качестве приемника на посту командующего эскадрой. Считая Филанджери капитаном, сомасштабным задачам, которые ставились, он отмечал его без преувеличения выдающиеся умения и навыки в морской навигации и военном деле, а также заслуживающие внимания лидерские и командные качества.

Из рук Карлоса III командующий эскадрой дон Алехандро Филанхьери получил золотую шкатулку, богато украшенную бриллиантами. На крышке было выгравировано выразительное посвящение, в коем обыгрывалось значение имени[32] одариваемого: «Homini, qui mala depellit. — Человеку, который отгоняет зло». Помимо этого, король Испании наградил Филанджери только что учрежденным в ознаменование рождения внука Королевским Достопочтенным Орденом Карлоса III — самой ценной в то время наградой.

А вот в приватной беседе монарх посоветовал одному из самых молодых командующих эскадрой армады отправиться на службу на родину, в Неаполь. «Мой двадцатилетний сын Фердинанд нуждается в таких смелых и бравых командирах, как вы», — такими были слова испанского короля, и они были сродни приказу.

Однако, вернувшись в родные края, Алессандро Дамиано не довелось сразу же влиться в когорту командующих военно-морским флотом Неаполитанского королевства. Его, как мощной снежной лавиной, накрыло семейными проблемами, требующими не просто личного участия, но и разрешения в максимально короткие сроки. Собственно, именно за этим Филанджери и прибыл в Палаццо Реале.

Алессандро даже в самом страшном сне не могло присниться, что ему, кого в Испании уважительно именовали hombre de calzones[33] — «мужчиной в штанах», — придется примерить иные «штаны», вернее, жалкие «штанишки» просящего. Тем не менее именно так всё и было. Он пришел в Палаццо Реале, чтобы подать прошение на имя Его Величества Фердинанда IV с просьбой разрешить заключить морганатический брачный союз.

В Неаполитанском королевстве, как и по всей Европе, такие браки были фактически запрещены как для членов королевской семьи, так и для высшей знати, к коей род Филанджери и относился. Династические уставы и каноническое право предусматривали, что браки членов правящих и княжеских домов должны заключаться с равными по статусу, чтобы сохранить чистоту крови и династические права.

Такой брак рассматривался как подрыв основ рода и угроза наследию. Исключения могли быть только в случае особых заслуг, политической и финансовой необходимости или личной милости короля. Однако даже в случае разрешения такой союз не признавался полностью равным обычному браку, а дети от него не имели династических прав. Проделать дыру в этом законе мог лишь король Фердинанд IV. Ходить по инстанциям и обивать пороги (в Неаполе это называют «паломничеством по семи церквам»[34]) Филанджери не хотел, поэтому решил сразу же обратиться к молодому королю.

В день судьбоносного визита в Палаццо Реале Алессандро облачился в парадную форму офицера Испанской королевской армады: темно-синий суконный мундир, расшитый золотыми галунами, сверкавшими на лацканах, красных манжетах и клапанах карманов; алый жилет, украшенный тонкой золотой вышивкой, и светлые кальсонес[35], плотно облегавшие ноги и подчеркивавшие атлетичность его фигуры. Являясь приверженцем личного стиля, адмирал пренебрег традиционными белыми чулками и туфлями с золотыми пряжками, предпочтя им новые черные английские сапоги из опоека[36] — практичные, но элегантные. Кружевная роскошь, столь любимая при дворе, у Филанджери вызывала отторжение: манжеты и жабо белой сорочки были без изысков, строго плиссированными.

И даже визит в королевский дворец не заставил его смириться с ненавистным париком. Филанджери презирал все эти новомодные парижские ухищрения: мешочки, кошелечки, сетки и банты для волос, косиц и хвоста, предпочитая ходить с распущенными волосами. Когда на море поднимался ветер, он стягивал волосы на затылке в хвост кожаным шнурком. Парик надевался им в исключительных случаях, когда требовалось присутствовать на приеме в Паласио Реале[37] в Мадриде. В эти дни Алессандро чувствовал себя филином с гнездом на голове[38]. Теперь же, сохраняя верность себе, Алессандро подвязал обычно распущенные длинные и густые волосы в низкий хвост.

Фетровая треуголка с золотой галунной лентой по краям под мышкой, толедская шпага на боку, голубая лента ордена Карлоса III, перекинутая через плечо, красная лента ордена Калатравы на шее и сияющая звезда Карлоса III, гордо блиставшая на левом боку, — всё это красноречиво свидетельствовало о заслугах и высоком положении морского офицера и должно было расположить молодого неаполитанского короля. Предполагалось, что внушительный вид будет способствовать удовлетворению подаваемого прошения. Именно за положительным решением по своему вопросу и отправлялся в королевский дворец новоявленный князь ди Сатриано и князь ди Арианиелло.

На папке из дорогой шагреневой кожи, в которой лежало прошение на имя короля, красовался герб, отражающий древнюю историю рода, ведущего отсчет от норманнского рыцаря Риккардо по прозвищу Filandiere — Прядильщик. Он прибыл в Италию, в княжество Салерно, в свите Роберта Отвиля[39] в 1045 году. Именно там к нему приклеилось новое прозвище — Farinaio — Мучник. Оно было дано ему за строительство первой в округе водяной мельницы и налаживание производства муки для местных жителей. С тех пор потомки Рикардо стали носить фамилию Филанджери Ла Фарина.

На лазурном щите герба цвета Неаполитанского залива отблеском солнечного луча сияет пентальфа — пятиконечная звезда, начертанная золотом, — символ мудрости и величия, что веками хранит этот древний род, насчитывавший к этому времени более шестнадцати поколений. Пентальфа окружена венком из ветвей лавра и маслины — знак славы и мира. Над ней взмывает вверх гордый черный орел с распростертыми крыльями, держащий в когтях золотой ключ — знак власти, открывающей врата судьбы. Над гербом, на изящной ленте из алой парчи, начертан девиз рода: «Sapientia et Fortitudo in Fide. — Мудрость и мужество в верности». Этот девиз напоминает потомкам Филанджери Ла Фарина о том, что истинное благородство заключается в сочетании разума, стойкости и преданности родной земле и долгу.

Алессандро не знал, как Фердинанд отреагирует на его просьбу, поэтому очень воодушевился, предположив, что в Неаполь прибыл король Карлос III. Испанский монарх ему благоволил. Решить вопрос с морганатическим браком при его участии будет гораздо проще. Однако надежды Филанджери вновь не оправдались.

— К нашему глубокому прискорбию, венценосный родич нашего государя испанское посольство не возглавляет, — сообщил камергер с таким выражением лица, которое это самое сожаление абсолютно не выражало. — Во главе его стоит дон Хосе Моньино-и-Редондо[40], чрезвычайный посланник Его Католического Величества. Буквально в эти минуты к нему присоединился кардинал де Берни[41] со свитой. Сами понимаете, князь, когда интересы Мадрида, Версаля и Неаполя сходятся в одном кабинете, время нашего короля перестает принадлежать ему самому.

Алессандро было ведомо, что накануне в столицу действительно прибыла французская депутация. Экстренный приезд испанских посланников окончательно подтвердил слухи, которые прежде казались лишь дерзкой фантазией досужих сплетников из кофейни «Ла Сирена». Спешность, с которой Фердинанд IV бросил все дела, ясно давала понять: Бурбоны сплотили ряды, чтобы нанести Риму сокрушительный удар.

Майский Неаполь 1771 года на глазах превращался в алтарь, на котором три ветви Бурбонского древа готовились принести в жертву «Общество Иисуса»[42]. Прибытие испанцев и французов превратило Палаццо Реале в штаб тайной войны, а сам визит выглядел как зловещий триумвират, собравшийся ради одной цели — окончательного сокрушения Иезуитского Ордена. Здесь, в Неаполе, ковался приговор, который будет стоить папе Клименту XIV[43] не только покоя, но, возможно, и тиары.

Это не было обычным дипломатическим раутом. Здесь, в Палаццо Реале, в тиши дворцовых анфилад, принимались решения, способные перекроить карту влияния во всей Европе. Мадрид прислал своего самого безжалостного законника Моньино, чья воля была тверда, как клинок толедской стали. Версаль делегировал кардинала де Берни — мастера «бархатных» интриг, способного задушить врага в «шелковых объятиях». А неаполитанский двор, ведомый хитроумным министром Тануччи[44], готовил почву, превращая южную столицу в плацдарм для финального броска на Рим.