Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 37)
От одной только этой мысли Алессандро внезапно обдало жаром. В груди словно вспыхнуло пламя, а внизу живота так потяжелело, что кюлоты показались на размер меньше, чем были прежде.
Мысль эта ворвалась в его сознание, растоптав всё, что привык считать важным: статус, титулы, деньги. Всё это вдруг показалось мелким, ничтожным по сравнению с образом, который поселился отныне в его голове и груди. Образом, который жег и манил одновременно.
И всё же осознание пришло слишком поздно. Теперь Фьорелла была недосягаема, словно звезда, что светит с небес, но остается далекой и чуждой. Это болезненное чувство — смесь желания и сожаления — разрывала его изнутри и заставляла в отчаянии сжимать кулаки.
Князь тяжело вздохнул, с трудом сдерживая досаду. Он ощутил, как недовольство собой разливается по венам, подобно горькой настойке. Какой же он болван!
— Вот уж воистину правильно говорят, — пробормотал он себе под нос, — в спешке и князь, и бедняк одинаково глупы. В делах сердца, как и в финансах, торопливость — сплошной убыток.
Он тяжело вздохнул, провел широкой ладонью по лицу, будто хотел стереть невидимую маску досадного разочарования, и поднялся из-за стола. Неспешно направился к окну, но, дойдя до него, вдруг замер на месте.
Перед глазами открылся вид на розарий. Там, возле арочной шпалеры, увитой цветущими белыми розами, стояла та, о ком только что думал, — Фьорелла Паломма Сильвестри.
Девушка, наклонившись, нюхала одну из роз, а затем, словно зачарованная, осторожно трогала лепестки кончиками пальцев. Этот невинный жест почему-то показался Алессандро бесконечно трогательным. Но вдруг Фьорелла неожиданно замахала рукой, отгоняя что-то в воздухе. По всей видимости, осу или пчелу, которая не желала улетать.
Девушка попыталась отмахиваться уже обеими руками, а затем, со смехом, побежала по дорожке, ведущей в сторону палаццины. Ее нежный смех упал увесистым булыжником в низ живота, расплескав по телу обжигающие брызги желания. Алессандро поймал себя на мысли, что глупо улыбается.
Смех синьорины Сильвестри был звонким, легким, как искры пенных брызг, взлетевших над палубой после удара о борт морской волны. Он пробудил в князе слегка подзабытое чувство свободы и свежести, отполировал проржавевшие струны его души. И причиной тому была именно эта девушка. Это в ней была эта… свежесть! Как запах чистого воздуха после проливного дождя, как растертые в пальцах иголочки пинии[339], как капли росы на лепестках розы. Рядом с этой юной синьориной у Алессандро возникало ощущение освежающего ветра в лицо в полуденный зной.
Женщины никогда не занимали мысли Филанджери. Они были для него всего лишь инструментом, о котором нет причины задумываться. Инструментом расслабления, инструментом наслаждения, инструментом отвлечения от других неотвязных мыслей. А вот теперь такой неотвязной мыслью стала для него малышка Фьорелла. Со вчерашнего дня она была единственной, на ком сходились все мысли. Образ синьорины Сильвестри не отпускал его сознание. Напротив, становился всё более и более навязчивым. О чем бы Алессандро не подумал, чем бы не занялся, кривая дорога его сознания всякий раз выводила к ней, этой девушке, что стала причиной сладких грез в его первую брачную ночь с совершенно другой женщиной.
Эта малышка, определенно, обладает колдовскими чарами, другой причины того, что весь ее вид так завораживает его, Филанджери найти не мог. Она вся, с головы до ног, —
Казалось бы, томительный жар молодости давно ушел в прошлое, но теперь, глядя на юную девушку, Алессандро чувствовал, как что-то давно забытое, почти угасшее, оживает в его душе. Ее грация, легкая улыбка и невинная безмятежность пробуждали воспоминания о тех днях, когда мир казался полным обещаний, а каждый миг — бесконечно ценным.
Было непросто, но Алессандро научился жить без сожалений. Он связал в узел свои желания и выбросил за борт корабля былые мечты. Он заставил себя жить исключительно морем. И от этого его жизнь стала понятной и правильной. И вот теперь, стоило только взглянуть в эти манящие, как преддождевое небо, глубокие серые глаза, как все прежние установки полетели в тартарары.
Как такое вообще возможно? Увидеть женщину — и с первого взгляда зациклится на ней. Наверное, это какое-то адское проклятие. Эта девушка — кара за все прегрешения, посланная Господом. Его персональное Чистилище. Она и есть сам ад, а ему безумно хочется сделать ее своим раем. Своим персональным раем, созданным исключительно для него.
Алессандро еще вчера почувствовал, что жизнь уже не будет прежней, но списал поначалу это ощущение на женитьбу, на то, что теперь каждый день перед глазами будет маячить нелюбимая жена. А сегодня за завтраком понял: дело не в Лукреции, а в этой самой малышке, один беглый взгляд на которую вынуждает кровь нестись по венам с бешеной скоростью, а отслеживание ее робких, но изящных и благородных движений воспламеняет все внутренности похлеще кресала[340].
Может, так сработало правило: дьявола всегда привлекают хрупкие, нежные девственницы, но сегодня за завтраком ему безумно хотелось выскочить из-за стола, схватить малышку за плечи и хорошенько встряхнуть, так, чтобы не смела больше отводить от него свой взгляд, чтобы смотрела прямо в глаза, чтобы по ним он мог читать ее, и чтобы его больше не изводила изнутри потребность видеть эти умные, говорящие глаза цвета предгрозового неба, которые манили своей невероятной глубиной. Эта притягательная бездна дразнила и не отпускала.
Алессандро всегда казалось, что он обладает завидной, исключительной выдержкой, но, как выяснилось, она всё же не имела того резерва, который мог бы способствовать противостоянию набирающему гигантскую, несокрушимую силу желанию. Он в самом страшном сне не мог представить, что в нем когда-нибудь завертится подобная эмоциональная кутерьма. Ему стало казаться, что всё тело превращается в скопище осколков гигантского магнита. Их в нем миллиарды и все они с неистовой силой тянут к ней, к той, на которую этот магнит нацелен.
Алессандро вновь устремил взгляд на Фьореллу, всё еще пытающуюся отогнать назойливое насекомое. Ее легкие, почти танцующие движения притягивали внимание, и этому притяжению трудно было сопротивляться.
«Нет, на эту девушку невозможно смотреть без тайных, мучительных желаний», — мелькнуло в голове, и мысль эта вызвала в князе горькое сожаление.
Каждый жест — то, как она отмахивалась от крылатой назойливой угрозы, то, как игривый смех наполнял нежное лицо живым светом, — пробуждал в нем странный, почти болезненный прилив возбуждения. Всё в ней, от легкого изгиба тонкой шеи до изящного движения рук, казалось воплощением соблазна, который не мог оставить его душу в покое.
Вдруг Фьорелла подняла голову, и их взгляды неожиданно встретились. Ее улыбка тотчас сползла с лица. Она резко остановилась, словно пойманная врасплох, и обхватила себя руками, будто пытаясь спрятаться, защититься. Затем, не поднимая глаз, спешно направилась дальше по дорожке. Через мгновение изящная, хрупкая фигурка исчезла из виду, растворившись среди зелени сада.
Алессандро еще раз провел ладонью по лицу, пытаясь утихомирить всколыхнувшиеся мысли и чувства. Ощутив обручальное кольцо на безымянном пальце, князь снял его и тупо уставился на золотой ободок, ставший зримым свидетельством злой насмешки Фортуны, о которой с таким пренебрежением совсем недавно отзывался. Что тут сказать? Богиня удачи жестоко отомстила. Или это Господь сыграл с ним эту дьявольски злую шутку?
Дентале[341], бесстрашный хищник в своей стихии, в корзине торговца деревенеет. Это не страх перед смертью, не боязнь узкого пространства. Это парализующий эффект непривычного для него состояния. Некогда быстрый, ловкий, способный на молниеносные броски, хищник, попадая на крючок, становится беззащитной добычей. Так и самый крепкий и волевой человек оказывается беспомощным перед зародившимся в нем влечением.
Как же права была известная куртизанка Нинон де Ланкло, сказавшая однажды: «Слабый пол сильнее сильного в силу слабости сильного к слабому».
Алессандро отвернулся от окна и прошелся по кабинету. Взгляд упал на стеллаж с книгами отца по тактике и стратегии военного дела. «Интересно, есть ли среди них трактат, в котором описана стратегия, как удержать крепость разума под натиском плотского соблазна?» — вопрос прозвучал в мыслях, как горькая насмешка над самим собой.
Князь распрямил зажатую в кулак ладонь и снова взглянул на обручальное кольцо. Натягивая его на безымянный палец, неожиданно вспомнил одну из любимых поговорок Шеймуса О’Рурка: «
«Да, жизнь — та еще шельма, — промелькнуло у него в голове, вызвав кривую усмешку. — Только запасешься карточными козырями, а она уже предлагает разыграть шахматный эндшпиль[342]».