Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 33)

Служанка молча притворила дверь, но к креслу не подошла.

— Ну, что же ты медлишь? Я ведь жду, — поторопил князь, слегка приподняв бровь.

— Я могу и постоять… если позволите, — произнесла женщина нерешительно. Она явно боялась нарушить установленный порядок взаимоотношений между прислугой и господином.

Алессандро тяжело вздохнул, но во взгляде его промелькнула теплая усмешка.

— Маммарелла[330]… ты опять за свое? Садись уже, не испытывай мое терпение. Ну же, не зли меня! — слова звучали строго, но в голосе не было и намека на привычную холодную жесткость.

С этой женщиной князь ди Сатриано и ди Арианиелло говорил иначе, чем с кем бы то ни было. Она была единственной, к кому он был по-настоящему привязан.

Алессия Маньяни была не просто служанкой. В младенчестве она кормила его грудью, качала его колыбель, держала за руку, когда делал первые шаги, и оставалась рядом с ним до семи лет. Позже, когда воспитанием и образованием младшего княжича занялся целый штат наставников во главе с пречетторе[331], она всё равно находила возможность приласкать своего дорогого «неннилло»[332].

Родной матери Алессандро не знал. Виттория Аличе Филанджери Ла Фарина, первая жена отца, женщина, подарившая ему жизнь, выбросилась из окна палаццины вскоре после его рождения. Причинами такого поступка младший княжеский сын никогда не задавался и, по большому счету, не задумывался, почему так вышло. Рядом с ним была любящая Балия Лесси[333] — или Маммарелла, как Алессандро ее называл, и этого хватало с избытком.

Когда он появился на свет, Алессии не исполнилось и двадцати лет. Насколько он знал, у нее не было собственных детей. Как так случилось, что она стала сначала его кормилицей, а затем и няней, Алессандро так и не выяснил. Да в общем-то и не стремился к этому: Маммарелла любила его искренне, ее забота и ласка были для него важнее любых объяснений.

Когда Алессандро исполнилось пять лет, отец снова женился. Лудовика Бернадетта Филанджери Ла Фарина, урожденная Серсале, маркиза Тиччиано, быстро влилась в жизнь семьи и стала внимательно относиться к сыновьям мужа от первого брака. Поначалу она воспротивилась тому, чтобы не слишком образованная женщина постоянно находилась рядом с пятилетним мальчиком. По ее настоянию отец приставил к Алессандро бывшего наставника старшего брата.

На какое-то время Алессию отстранили от ухода за младшим княжичем. Но вскоре грянул скандал — Балия Лесси, раскрасневшись, гневно выкрикивала что-то отцу и мачехе. Маленький Алессандро не понял, из-за чего возникла эта буря, но после нее Маммарелла вновь вернулась к своему «красивому маленькому господинчику».

И снова он слышал ее ласковый, певучий голос, то шутливо, то нежно милующийся с ним:

— Principino mio — мой маленький принц… — обращалась она к нему, надевая на ножки ботиночки.

— Tesoruccio — мое сокровище, — ворковала, целуя его в макушку.

— Piccerillo mio — маленький мой, — шептала, поправляя ему воротничок.

— Gioiellino mio — драгоценность моя, — произносила, с улыбкой заглядывая ему прямо в глаза.

— Bambùccio — мой смешной малыш, — добавляла с ласковым смехом, щекоча его спинку.

Каждое ее слово было не просто обращением — оно было прикосновением к его маленькому сердцу. И в каждом таком касании была та самая теплота, что согревала его всю жизнь.

Когда двенадцатилетнего Алессандро отправляли на учебу в испанский Кадис, Маммарелла горько плакала. Не скрывая слез, она причитала:

— Ah, Nennillo mio, come farò senza di te? — Ах, мой маленький господинчик, как же я буду жить без тебя?

Ее голос дрожал, а руки то и дело тянулись к его лицу, словно хотели запомнить каждую черточку.

Горечь ее причитаний Сандро не разделял. Да, ему было жаль расставаться с кормилицей и няней, но море манило сильнее. Он хотел стать гардемарином, надеть мундир и встать на палубу, чтобы с подзорной трубой вглядываться в горизонт. Поэтому он просто обнял Балию Лесси крепко, как в детстве, и сказал:

— Scrivimi, Mammarella. Promettimi. — Пиши мне, Маммарелла. Обещай.

Алессия и писала. Нечасто, с ошибками в словах, но каждое ее простое, незатейливое письмо он читал с особым теплом. Эти неровные строки приносили с собой запах родного дома и мягкость ее голоса.

Когда шестнадцатилетний гардемарин Филанджери прибыл на побывку в Неаполь, своей Маммареллы в палаццо отца он не обнаружил. Мачеха сказала ровно, без особых эмоций:

— Она в Понтеканьяно. Я отправила ее в наш родовой замок.

Лудовика Бернадетта тогда изо всех сил пыталась заменить Алессандро мать. Собственных детей она так и не родила. Со старшим пасынком, Джулиано Лучио, отношения были напряженные, а вот младшего, которого застала пятилетним ребенком, она хотела называть сыном. Прямая конкуренция с кормилицей ей была ни к чему.

Мачеха и впрямь старалась сблизиться: подолгу расспрашивала о его учебе, планах, водила на светские рауты, знакомила с девушками, к которым советовала присмотреться:

— Эта, Алессандро, умна и хорошо воспитана… А та — из знатного дома… Приглядитесь и к этой, за ней дают внушительное доте…

У Алессандро не было серьезных поводов ссориться с Лудовикой, но свою Маммареллу он всё же навестил — втайне, чтобы ни мачеха, ни отец не знали.

И вот, вернувшись в Неаполь — уже взрослым, тридцативосьмилетним мужчиной и новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло, — он в числе первых распоряжений повелел:

— Верните Алессию Маньяни!

Среди всего того хаоса и тяжести забот, что обрушились на плечи, ему хотелось видеть хотя бы одно родное лицо, при взгляде на которое сердце переставало сжиматься в тугой узел, а по груди растекалось то самое, знакомое с детства, согревающее тепло.

И вот теперь, едва взгляд Алессандро упал на его любимую Маммареллу, он впервые за этот день позволил себе улыбнуться.

Алессия изменилась. Она была женщиной с судьбой в глазах, но красота всё еще не покинула ее. Лучики морщинок лишь подчеркивали мягкость взгляда, в котором по-прежнему светилось то же безусловное, любовное принятие. Седина уже настойчиво пробивалась в некогда иссиня-черных волосах, но серебряные нити только добавляли им благородного блеска. Ее осанка оставалась прямой, движения — уверенными, а улыбка была той самой, что когда-то умела успокоить его детский крик и высушить слезы.

Для Алессандро она была не просто кормилицей, а живой частицей его детства, его дома, прошлого, в котором еще были и покой, и уют, и вера в то, что мир может быть светлым, справедливым и добрым.

Услышав привычное «Маммарелла», женщина улыбнулась, спешным шагом подошла к креслу и осторожно присела на его край. На ней было серо-коричневое платье, поверх которого лежало кремовое муслиновое канзу[334] с вышивкой в тон. Оно оттеняло глубину ее темных, почти черных глаз, в которых, словно в тихой полночной воде, отражающей лунный свет, искрилось мягкое сияние доброты и той любви, что не тускнеет даже с годами.

— Мне еще не довелось поздравить вас с женитьбой, ваша светлость, — произнесла она тихо, чуть наклонив голову, словно присматриваясь к его лицу.

По виду своего «неннилло» Алессия не могла понять, рад ли он этому событию. По идее, новобрачный должен светиться от счастья, но на «бедного мальчика» обрушилось столько проблем и забот, что для радости могло не остаться места вовсе.

Ее опасения, к сожалению, подтвердились — ответ прозвучал тяжело, с оттенком гнетущей усталости:

— Обстоятельства, при которых всё это произошло, выхолостили счастливую значимость этого события. Брат просто не оставил мне выбора. Сложись иначе, я бы еще лет десять не думал о браке.

— Но вашей светлости всё равно рано или поздно пришлось бы обзавестись наследником. Господь и святая Мадонна знают, что делают. Может, всё это — к лучшему? Вы так не считаете? — спросила она осторожно, будто боялась услышать отрицательный ответ.

Алессандро грустно усмехнулся, глядя чуть исподлобья:

— Я так скучал по твоему ласковому «неннилло»… А ты всё «ваша светлость» да «ваша светлость»…

Слова вроде бы были укором, но прозвучали необычно мягко, и Маммарелла чуть не расплакалась. Кончиком канзу она промокнула выступившие слезы и с еще большей теплотой в голосе произнесла:

— Теперь, когда вы стали князем, я ни за что не позволю себе так к вам обращаться.

Алессандро тихо улыбнулся, покачав головой:

— И тут титул стал помехой… — сказал он почти себе под нос.

Князь снял с хрустального кувшина, стоящего на геридоне, серебряную крышку, плеснул в стакан холодной воды и подал его кормилице:

— Держи, выпей… И не плачь. Настаивать не буду — хочешь величать меня «светлостью», ругать не стану.

Поднявшись из кресла, он прошелся по кабинету, и остановился возле стены, где висел портрет Джулиано Лучио. Некоторое время молча вглядывался в черты брата, затем тихо, с горечью в голосе произнес:

— Эх, братец… ну почему тебе не жилось на белом свете? Столько проблем ты после себя оставил…

— И соболезнования я вам тоже не выразила, — тихо повинилась Алессия. — Боялась лишний раз тревожить. А еще… ваша мачеха… Она ой как недовольна тем, что я здесь.

Алессандро резко обернулся, и в его голосе проявилась твердость:

— Не обращай на нее внимания. Мачеха в этом доме не хозяйка. Хозяин здесь — я. И только я вправе диктовать свою волю. Если сказал, что ты будешь жить при мне, так оно и будет. Ты нужна мне.