Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 31)

Именно в этом месте, страшась mal de los franceses — так называли сифилис в Испании, — Алессандро впервые услышал о защитном мешочке, изобретенном английским полковым врачом Кондомом[306]. О’Рурк, рассказал как-то, что поначалу отказывался использовать эти мешочки, называя их «шкуркой мертвого животного». Однако со временем, когда их стали смягчать серой и щелочью и они превратились в более удобное средство защиты, Шей стал пользоваться ими практически всегда, особенно после того, как круг его знакомств «обогатили» самые изысканные портовые дамы.

Алессандро, поначалу подражая примеру приятеля, тоже пользовал «кондомы», но вскоре его вкусы начали заметно меняться. Среди доступных женщин он всё чаще выбирал так называемых «новициий»[307]. Нет, это были не истинные послушницы, добровольно затворившиеся в монастырских стенах, готовясь посвятить свою жизнь Господу. В лексиконе испанских домов терпимости «новицией» называли девушку, впервые предлагающую себя клиенту. Выбор этого слова был далеко не случайным: оно нарочито отсылало к монастырскому «послушница», добавляя образу начинающей куртизанки особую, почти кощунственную пикантность. В этом слышался вызов, игра на контрастах — невинность и порок, молитва и плоть — и всё это становилось искусной наживкой, способной заманить в заведение даже самых искушенных посетителей.

Для Филанджери в этом была не столько жажда утоления плотских потребностей, сколько холодный и выверенный расчет человека, от природы склонного к брезгливости. Осторожность, словно страж у порога желаний, оберегала его от расползающейся, подобно сырому морскому туману, «французской» болезни. Свежая, нетронутая «новиция» была для него защищенной гаванью в бушующем море порока.

Но за этой рассудочностью скрывалась более темная, почти запретная тяга. Ему хотелось быть первым, кто коснется нераспустившегося цветка, кто переведет «новицию» через невидимую черту, за которой утренний свет невинности уступает место темным краскам ночной страсти. Филанджери находил в подобных контактах особое очарование. Неуверенные движения, робкие смущенные взгляды, когда любопытство борется со страхом, а желание — с остатками застенчивости… Всё это возбуждало его гораздо больше ласк опытных жриц любви.

Но довольно скоро Алессандро выяснил, что и невинность может оказаться подложным товаром. В дорогих домах терпимости хозяйки всё чаще стали выдавать за «новиций» девушек, изрядно искушенных в теневом ремесле.

Секрет был прост: над ними предварительно трудились кудесники-доктора — умелые знахари, сведущие в особых женских хитростях. В крупных городах было в изобилии медицинских кабинетов, где даже проститутке могли искусственным образом воссоздать утраченную девственность. В любой газете было до десятка объявлений о подобных заведениях, где девицам, потерявшим «цвет юности» слишком рано, оказывались услуги по воссозданию falsificata virginitas[308].

При помощи Agua de doncella[309] и Polvos de virgen[310] — крепких квасцов, отвара дубовой коры, винного уксуса, терпентина с миррой[311], — а порой и небольших хирургических манипуляций утрату умело маскировали, возвращая тканям былую плотность. Телу придавали вид, способный ввести в заблуждение даже опытного ценителя, такого, каким был Алессандро Филанджери. После столь искусной подготовки девушку продавали клиенту как редкий цветок, будто бы впервые распускающий лепестки в руках избранного клиента.

Для хозяйки заведения подобная уловка была делом прибыльным: за «новицию» всегда назначали цену существенно выше обычной, а богатые господа, упоенные лестной мыслью о своем первенстве, редко распознавали подделку. Лишь немногие, тонко разбиравшиеся в женской натуре, могли ощутить подлог. Алессандро Филанджери мог. Именно поэтому он однажды выкупил одну наиболее понравившуюся девушку, приобрел для нее небольшой домик и сделал своей барраганой[312].

Дезидерия[313] Варгас была редкой красавицей, и ее имя являлось отзвуком природной сущности. Правда, Алессандро не мог поручиться, что оно было подлинным — в этом мире имена меняли так же легко, как наряды.

Девушка относилась к разряду созданий, о которых в портовых кабаках с придыханием говорят: para chuparse los dedos — «пальчики оближешь»! Ее красота не была кричащей, но в ней чувствовалась та сладкая опасность, что влечет мужчину, как шмеля к пахучему цветку.

Ее формы — высокая упругая грудь, округлые бедра, изящный стан и грациозный изгиб шеи — неодолимо влекли и будоражили кровь. Глядя на нее, Алессандро невольно вспоминал другое испанское выражение: para comérsela — «так и тянет съесть», — чтобы послевкусие этой красоты осталось на губах навек. Она была настоящей penca de mujer[314]— «сочной штучкой», из тех статных красавиц, от коих невозможно отвести взгляд. В ней в самом деле было на что посмотреть и за что ухватиться.

И в постели Дезидерия была не менее хороша. О таких женщинах говорят, что соли в них больше, чем в Тихом океане, что они умеют держать своего мужчину в тонусе, не давая ему заскучать ни днем, ни ночью.

Алессандро не был в нее влюблен. Ни страстного томления, ни сердечной привязанности она не вызывала. Ее присутствие в его жизни было делом удобства, а не чувства. Всякий раз, возвращаясь из морских походов, он не ломал голову над тем, где и с кем провести вечер, чтобы утолить естественную и неизбежную потребность мужского тела в тепле и ласке. Женщина у него была — и была всегда под рукой, словно надежный якорь в тихой бухте.

С Дезидерией у него существовала четкая и честная договоренность, лишенная каких бы то ни было иллюзий. Она получала крышу над головой и достаток, ровно до тех пор, пока он оставался у нее единственным. Алессандро не терпел дележа — он был готов платить за исключительность, но не за всеобщую доступность. И Дезидерия, со своим острым умом и природным чутьем, принимала правила этой игры.

Филанджери не скрывал: когда ее прелести перестанут занимать, он не оставит ее нищей. Наоборот — выплатит достойную сумму, достаточную для того, чтобы могла выйти замуж с приданым, которое откроет ей двери в приличный дом. Эта договоренность была чем-то вроде контракта между двумя людьми, каждый из которых знает себе цену. В этой договоренности не было места романтике, но была четкая определенность и своеобразная порядочность. Она устраивала обоих: он получал то, что хотел, без лишних хлопот и обременительных чувств; она — безопасность и уверенность в завтрашнем дне. В их отношениях была устойчивая, почти морская логика: корабль идет под тем парусом, что лучше ловит ветер.

Шеймус О’Рурк, посмеиваясь над ними, называл Дезидерию convenient wife[315] — «удобной женой» своего капитана, а его самого — Brother-Starling[316] — «Братом-скворцом».

Как-то раз, после затянувшегося плавания, Филанджери, едва ступив по сходням на берег, решил первым делом навестить свою любовницу, по ласкам и телу которой изрядно соскучился. Порт встретил его привычной какофонией: громкими окриками матросов, терпким запахом смолы и рыбы, куражным смехом и зазывными выкриками местных шлюх.

Он шел быстрым шагом по узкой улочке, тянувшейся вдоль причала, и, не дойдя до дома Дезидерии, вдруг наткнулся на прелюбопытную сценку, которую никак не ожидал увидеть. Нарочито кокетливая сеньорита Варгас, прикрытая кружевным зонтиком, оживленно беседовала с матросом из его команды. Молодой парень, едва сдерживая ухмылку, в открытую заигрывал с нею и, потряхивая кошельком, полным звонких монет только что полученного жалованья, предлагал щедрую плату за благосклонность.

Слова моряка она встретила заливистым смехом, а затем, фыркнув, произнесла фразу, что по идее должна была бы польстить Алессандро, но почему-то вызвала в нем прямо противоположные чувства:

— No voy a hacer de mi coño una navaja-cazuela[317].

Капитана Испанской королевской армады Алехандро Дамьяна Филанхьери трудно было упрекнуть в излишней деликатности, щепетильности или сентиментальности. Он был человеком прямым, нередко резким, а в гневе умел рубить словами не хуже клинка. И всё же, услышав эту фразу из уст своей мантениды[318], он невольно скривился, словно наступил в свежую коровью лепешку.

Портовая брань, вырвавшаяся из уст, которые он некогда целовал, вызвала лишь отвращение. Не проронив ни слова, Алессандро развернулся и ушел. С того дня он более не переступал порога дома, который некогда сам и купил для этой сеньориты. После произнесенных вульгарных слов, отдававших зловонием, как от бочки протухшей селедки, Дезидерия Варгас для него умерла.

Филанджери и сам не был чужд грубости: умел говорить жестко, иногда безжалостно, и не всегда подбирал выражения, но в глубине души тянулся к светлому и чистому — к тому, что возвышает, а не унижает. Дезидерия казалась ему именно такой, пока сама не разрушила этот образ. Да, она отказала настырному матросу, но, назвав себя «дыркой» для «мужского члена», сама встала в один ряд с портовыми шлюхами — теми, кого он всегда презирал. С теми, кто торгует улыбкой как мелкой монетой, кто готов из интимного сделать товар для уличного торга.

Когда Алессандро остыл, он, не нарушая прежних договоренностей, передал Дезидерии оговоренную сумму. Та приходила еще несколько раз: каялась, клялась, что те злополучные слова вырвались по наущению дьявола, уверяла, что будет верна ему и что никогда не сделает его Иосифом из Назарета[319].