Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 30)

В отличие от Пэлиррохо, не пропускающего ни одной юбки (ирландец даже уродин называл «испуганными Венерами»[288]) и уверенного, что соитие — верный рецепт от всякой хвори, Алессандро видел в близости с женщиной лишь навязанную природой необходимость. Для него она приносила облегчение, сравнимое с тем, что ощущаешь, снимая тесную, давящую обувь после долгого, изнурительного дня на ногах, когда каждый шаг отзывается тупой, ноющей болью, и само освобождение от тесных колодок является долгожданным сбросом избыточного давления.

Став старше, Филанджери привык обходиться без женского общества. Долгие морские походы приучали к воздержанию, закаляя терпение и обращая мысли к службе, а не к плотским утехам. Он научился глушить в себе беспокойный зов плоти, заменяя его суровой дисциплиной, заботами о судне и людях, вверенных его командованию.

Впрочем, были вечера, когда тишина каюты становилась слишком густой, а шум волн за бортом — слишком однообразным, и тогда в его памяти оживали смутные образы — чьи-то теплые руки на его груди, тихий смех, манящий взгляд… Но он отгонял эти призраки, как отгоняют назойливых чаек, и вновь погружался в дела службы, закаляя волю и считая, что она должна быть такой же железной и крепкой, как якорь, удерживающий корабль на одном месте.

В долгие месяцы морской отлучки капитан Филанджери, в отличие от многих своих офицеров, обходил стороной даже так называемых mercaderas flotantes — «плавучих торговок», как в шутку именовали женщин, хозяйничавших на особых лодках, снабжавших корабли и экипажи провизией, вином, фруктами, овощами и всякой мелочью. И хотя среди них порой встречались весьма незаурядные особы, способные привлечь внимание не только товаром, но и собой, Филанджери никогда не искал их общества и не прибегал к их услугам. Женщина, которая, как газета, «открыта для всех», Алессандро не заинтересовала бы никогда, будь она хоть самой Еленой Прекрасной[289].

К середине XVIII века Мадрид превратился в настоящий рассадник домов терпимости: их число давно перевалило за сотню. И если даже столица у короля под боком могла похвастаться столь бурным «ночным хозяйством», то что уж говорить о портовых городах — Кадисе, Севилье, Барселоне, Малаге или Картахене, где наплывы моряков непрестанно подпитывали спрос на подобного рода услуги. В Валенсии и вовсе целый квартал Мальварроса считался гигантским борделем: там многие дома и переулки были отданы под заведения, где торговали ласками и поцелуями ниже пояса.

С началом царствования Карлоса III, известного своими консервативными взглядами, власти не раз издавали указы о полном запрете домов свиданий. Но эти распоряжения оставались лишь строчками на бумаге, не имевшими реальной силы. Единственным ощутимым нововведением стало правило, обязывавшее проституток носить темную вуаль, скрывающую половину лица. По замыслу монарха, это должно было отличать их от добропорядочных женщин, но на деле лишь добавило вечерним улицам новых загадочных теней, скользящих по переулкам с завлекающими улыбками.

И хотя законы становились строже, старый порядок жил и креп, а уличные и привилегированные куртизанки оставались неотъемлемой частью городского быта, вплетаясь в повседневность и судьбы Испанского королевства так же естественно, как шум площадей или звон колоколов.

Самую низшую ступень в иерархии публичных женщин занимали кантонерас[290] — уличные девки, доступные самым широким слоям населения. Их можно было встретить в бедных кварталах портовых городов, где запах моря смешивался с дымом дешевых харчевен. Они работали без всякого прикрытия, легко становились жертвами полицейских облав или уличных хулиганов и были вынуждены довольствоваться жалкими заработками, порой едва хватавшими на хлеб и ночлег.

На следующей ступени находились касерас[291] — женщины, принимавшие клиентов у себя дома, чаще всего в тесных квартирах или скромных комнатах. Они действовали под присмотром проксенета — сутенера, который находил и доставлял им более состоятельных клиентов, зачастую из числа благородных донов. Эти женщины жили чуть спокойнее, но их мир был ограничен завистливым шепотом соседок.

В гораздо лучшем положении были так называемые марипосас эн энкахес[292] — «мотыльки в кружевах», принимавшие клиентов в домах терпимости под бдительным приглядом «дуэньи» — хозяйки борделя. Они отличались хорошенькой внешностью и манерами, умели говорить с клиентом так, чтобы он чувствовал себя избранным, а не просто плательщиком. Их наряды из тончайших кружев и умение порхать от одного гостя к другому и дали им это поэтическое прозвище.

Работа «мотыльков» была куда безопаснее, чем у уличных девок: в доме терпимости их защищали стены и авторитет хозяйки заведения. Там они могли «трудиться», не опасаясь ночных облав, а некоторые из них — даже выбирать, кого впустить в свои «кружевные сети».

На вершине этой социальной лестницы стояли тусонас[293] — дорогие и эффектные куртизанки, отличавшиеся безупречной фигурой, утонченными манерами и умением держаться в обществе. Их услуги стоили значительно дороже, а клиентами становились состоятельные дворяне, богатые купцы и иностранцы, ищущие роскоши и анонимности. Тусонас жили почти как светские дамы: посещали балы, принимали щедрые подарки, носили лучшие наряды и драгоценности, разъезжали в собственных экипажах. Связи с влиятельными мужчинами открывали им двери в высшее общество, а их имена нередко становились предметом зависти, сплетен и интриг.

Алессандро был прекрасно осведомлен о подобной иерархии продажных женщин, но избегал даже самых привилегированных из них. Что уж говорить об обычных портовых девках! Достаточно было представить, что он разделяет ложе с уличной шлюхой, — и тут же охватывало ощущение, будто «трюм опорожнится»[294] еще до того, как «плавание» начнется.

А вот его приятель О’Рурк питал к подобным развлечениям особое пристрастие. Он с улыбкой говорил, что любит «отведать масляную булочку» — так Шей называл близость с женщиной, которую всего минуту назад ласкал и брал другой мужчина. По его словам, он получал особое удовольствие, когда «блюдо» для него уже разогрето кем-то другим. «В таких случаях, — уверял ирландец, — „задничная жига“[295] становится особенно горячей и пикантной».

Алессандро же даже представить себе подобного не мог. Его тело просто не откликнулось бы на женщину, которую только что «пользовали» — мысль об этом была сродни холодному ведру воды на горящий костер.

Да, Алессандро был брезглив и опасался подцепить «капельки»[296], «синего поросенка»[297] или «французскую болезнь»[298] — недуги, которые испанские светские остряки с иронией именовали «болезнями Венеры»[299].

«Искать порт в чужом рту»[300], то есть целоваться, он тоже не любил, особенно с языком, и уж совсем терпеть не мог «лизать бархат»[301] — так О’Рурк, большой поклонник погружать лицо ниже женской талии, называл ласки языком женских прелестей. Ирландец беззлобно посмеивался над его неприязнью, поддразнивал, называя «святошей» и «чистоплюем», и шутил, что именно такие ласки могут to make a mistress sing — «заставить любовницу запеть».

Впрочем, надо признать: Алессандро никогда не возражал, если «доброе дело» пониже пояса для него делала сама женщина — тогда он охотно принимал этот дар, не считая нарушением собственных правил. Более того, он даже поощрял партнерш к этому, ведь считалось, что оральный способ получить желанную разрядку может защитить от так называемой mal d’amour — «болезни любви» — как в свете именовали сифилис[302].

В Кадисе, одном из крупнейших портовых городов Испании, к коему был приписан корабль Алессандро Дамиано Филанджери, находился, пожалуй, самый роскошный из всех домов терпимости во всей стране. Заведение под вывеской El Pinto[303] было настолько впечатляющим, что затмевало всё, что князь когда-либо видел в своей жизни.

Обитель удовольствий включала в себя таверну с отменной кухней и знаменитой асадорией[304], где мясо готовилось на открытом огне, а полураздетые подавальщицы, ловко лавируя между столиками, подносили гостям дымящиеся блюда. Но это был лишь первый уровень соблазнов. Внутри находились богато убранные кабинеты, где на широких кроватях с бархатными балдахинами и шелковыми покрывалами можно было предаться пороку в самой искушенной компании. В бильярдной, что сияла позолоченными люстрами, лучшие девушки заведения играли нагие. Их упругие груди, освещенные мерцанием свечей, завлекающе танцевали в такт ударам шаров.

И всё же настоящая слава El Pinto была связана с залом увеселений, где разыгрывались сцены, способные разжечь любые, даже самые потаенные страсти. Здесь, под звуки музыки, проводились настоящие балы любви, эротические спектакли и массовые оргии, в которых каждый мог найти свое место либо в эпицентре действия, либо в роли пассивного наблюдателя.

Заведение удовлетворяло запросы каждого клиента, предлагая выбор из самых красивых женщин всех возрастов и национальностей. Белокурые ангелы и жгучие брюнетки, карамельные шатенки и огненно-рыжие красавицы — все они были здесь. С кожей черной, как горячий шоколад, золотистой, как куркума, и оливковой, как атоле[305]. El Pinto словно воплощал в себе все фантазии, которые только могли родиться в мечтах моряков, возвращающихся из долгих и опасных плаваний.