Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 28)
За это Лукреция Пьерина, в глубине души, была сердита на покойного супруга, который, по ее мнению, оставил обременительную ношу. К счастью, по окончании годичного траура Фьорелла должна была выйти замуж за Луку Саверио Эспозито. Значит, содержать племянницу мужа Лукреции предписывалось лишь год, после чего ее обязанностью будет лишь устроить свадьбу девушки — и навсегда избавиться от забот о ней.
Во-вторых, вдове Сильвестри приходилось мириться с тем, что ровно половина компании супруга перешла в руки этой самой девчонки, с которой покойный носился, словно та была его родной дочерью.
А в-третьих, ее собственная доля, унаследованная после смерти мужа, до ее замужества должна находиться под опекой виконта Моразини — безгрешного, высоконравственного идеалиста, не способного пойти на сделку с совестью. Этот «чистюля» не только вмешивался в дела компании, но и возомнил, что вправе контролировать, насколько добросовестно всеми уважаемая синьора Сильвестри исполняет обязанности опекунши.
Для Лукри[259] это было почти оскорбительно: чужой человек, пусть и с титулом, наблюдает за каждым ее шагом, словно за ученицей, коей доверили временное управление. А Лукреция хотела сама держать в руках и ключи, и печати, и свободу решений.
Наверное, именно поэтому она поначалу встретила предложение синьора Джакомо Масколини, свадебного посредника, с прохладой. Перспектива вновь испытать судьбу в брачной лотерее не казалась ей заманчивой. Но стоило взглянуть на нового кандидата, как прежние сомнения растаяли, словно утренний туман под солнцем. Ее сердце, еще недавно запутавшееся в сетях неуверенности, затрепетало, как встревоженная птица, вырвавшаяся из тесной клетки.
Эта встреча стала решающим аккордом, способным разом усмирить все колебания. Перед ней стоял мужчина, который казался невероятным воплощением мужской породы — не просто красивым, а обладающим той пленительно-властной привлекательностью, перед которой любая женщина смиренно склоняет колени. Высокий, статный, с горделивой осанкой, он излучал силу и врожденное благородство. Лицо, обветренное морским бризом, было отмечено решительной линией подбородка, а темно-карие глаза — проницательные, полные отваги, достоинства и живого ума — словно пронзали ее насквозь, запуская по телу волну сладостно-приятных мурашек.
Но красота была лишь одной из граней этого редкостного бриллианта. Мужчина был знатен, принадлежал к древнему и уважаемому роду, чье имя звучало во всех уголках Неаполитанского королевства. Однако его положение в обществе было лишь бледной тенью его подлинной значимости.
Князь ди Сатриано и ди Арианиелло — бесстрашный капитан испанского королевского флота, легендарный властелин морских просторов, гроза пиратов, чье имя внушало трепет и ужас на берегах всего Средиземноморья. Его боевые подвиги увенчала слава; его имя было на устах и испанского, и неаполитанского монархов, которые щедро осыпали его наградами, знаками почета и редкими привилегиями.
Он был не просто воином — он был героем, живой легендой, чья жизнь сплетала романтику дальних странствий с опасностью морских битв и остротой побед, добытых ценой риска. Всё это только усиливало его неотразимость: блеск титулов, гремящая слава и ореол приключений делали фигуру почти мифической. Он казался ей героем древних эпосов, сошедшим на землю.
Именно таким предстал перед Лукрецией претендент на ее руку. И разве могла она устоять перед подобным напором? Разве могла душа, жаждущая настоящей, сильной любви — той, которой не было отпущено в двух прежних браках — остаться холодной к магнетической ауре силы, властности и знатности этого редкостного красавца? Только взглянув на него, Лукреция сразу поняла: вот он — ее судьба, ее любовь, ее единственный и неповторимый. Все прежние колебания исчезли, уступив место сладкому, волнующему предвкушению грядущего счастья.
Но вдову Сильвестри пленяла не только сама личность будущего супруга. Ее тщеславие согревала мысль, что после венчания сможет именоваться
А мечта о сыне, который при жизни отца будет носить титул герцога, а после его смерти унаследует титул князя, окончательно склонила к принятию положительного решения. Не раздумывая, Лукреция подписала брачный контракт, по которому всё ее имущество переходило под власть
«Да, пожалуй, мне грех жаловаться, — подумала Лукреция Пьерина. — Судьба подарила возможность занять место рядом с мужчиной, который в ином случае был бы недосягаем. Теперь остается лишь одно — научиться ладить с его непростым характером. Мне нужно подстроиться под него, найти ключ к его сердцу, пусть даже то кажется холодным и неприступным».
Лукреция сделала глубокий вдох, допила утренний кофе, и твердо решила: она будет терпеливой. Ведь, возможно, за этой твердокаменной стеной скрывается что-то большее, то, что еще только предстоит открыть.
Бедной женщине было совершенно невдомек, что самое худшее, что она могла сделать, приглашая супруга на морскую прогулку, — упомянуть в этой связи жениха синьорины Сильвестри. Разве могла она предположить, что имя Луки Саверио Эспозито, прозвучавшее мимоходом, станет для Алессандро настоящей мулетой[262], раздразнившей внутреннего зверя?
Его душу захлестнуло странное, почти болезненное чувство, которое не мог назвать и не мог определить. Оно было чуждым и крайне неприятным. Князь ди Сатриано и ди Арианиелло никогда прежде не испытывал ничего подобного. Это было нечто сродни злости. Странная смесь раздражения, неприятия и желания прирезать этого недоумка, которого и в глаза-то никогда не видел.
Светские условности диктовали свои правила, и Алессандро прекрасно понимал, что по-хорошему должен хотя бы сегодня уделить внимание новоиспеченной супруге. Час-другой в ее компании не сыграют большой роли. Встречу с адвокатами и поверенными на это время можно отложить. Он вполне мог сделать над собой усилие, мог бы улыбнуться, притвориться, сделать пару ни к чему не обязывающих комплиментов. Но в глубине души князь чувствовал: вся эта игра в семейную идиллию не для него. Она претит ему.
Ночью он едва принудил себя овладеть роскошным телом Лукреции. В выборе будущей матери наследника он не просчитался ни на грано[263]: выдающиеся
Алессандро знал: долг перед фамильным именем требует наследника, и чем скорее, тем лучше. Однако мысль о повторении соития вызывала в нем лишь усталое раздражение. Естественное желание не пробуждалось. Лукреции не было в его мыслях — там, будто живые, стояли манящие серые глаза, от коих не мог избавиться ни на минуту.
Эти огромные пытливые глаза словно держали его в плену. Они дразнили своей глубиной, своей непознанной тайной. Он ругал себя за то, что брачной ночью думает об этих завораживающих глазах. Образ юной синьорины Сильвестри прочно засел в голове. Он был там, где его не должно было быть вовсе! Потому что по-хорошему это место должна занимать Лукреция Пьерина, его законная отныне жена.
Женщина ластилась к нему ночью уютной кошкой, шептала на ухо какую-то нежно-любовную белиберду. Возбуждала руками его вялый, уснувший орган, а тот, отчего-то решив, что достаточно сбросить один заряд, после чего можно уйти на заслуженный покой, никак не хотел отзываться на ее ласки. Казалось, вдохнуть в него должной мощи не было по силам даже самой богине Пертунде[268].
Алессандро остановился перед дверями малой гостиной, за которыми раздавались голоса членов команды, призванной разгребать авгиевы конюшни, устроенные Джулиано Лучио. Тяжело вздохнув, князь провел ладонью по лицу. Досада, раздражение, глухое недовольство собой — всё переплелось в сознании в тугой узел, который ни развязать, ни разрубить. Но сильнее всего его мучила одна мысль: почему никак не может выкинуть из головы мысли о Фьорелле Паломме?
Ну вот и свершилось! Наконец-то он произнес это имя хотя бы мысленно.
Фьорелла Паломма… Красивое имя сластило язык, как капля Канарской, мальвазии[269], упавшая в рот — с нотами меда, спелых фруктов и долгим, тягучим послевкусием. Оно звучало мягко, плавно, как шепот ветра, скользящего над цветущими лугами. Фьорелла[270] — маленький цветок, хрупкий и ранимый. Паломма[271] — голубка, символ чистоты и мира, крылатое создание, что одним своим присутствием способно унять любую бурю в сердце.
Это имя словно музыка, гармонично сплетенная из нежности и силы, невинности и скрытой власти. Оно пробуждает в душе что-то неясное, тревожное, но зазывное и манящее. Его носительница — и вправду цветок, к которому так и тянется рука, чтобы сорвать. И птица — та, которую хочется поймать, прижать к себе и спрятать за пазуху, чтобы никогда не отпускать.