Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 27)

Филанджери не любил, когда кто-то — тем более женщина — вызывает в нем подобную смесь раздражения и притяжения. В прошлом он умел мгновенно гасить подобные искры — холодностью голоса, сталью взгляда, безжалостной отстраненностью. Но с этой девчонкой всё было иначе.

Вот и теперь, за завтраком, Алессандро остро ощутил: присутствие синьорины Сильвестри нарушает привычный порядок его жизни — тот железный внутренний устав, по которому жил долгие годы. Ее упрямое молчание и умение прятать мысли за непроницаемым лицом действовали на него посильнее дерзких реплик. Она была слишком хороша собой, чтобы он мог так просто от ее присутствия отмахнуться. Его глаза сами собой, как намагниченные, следили за каждым взглядом, каждым жестом этой малышки.

Он знал: такие petites pucelles[249], как она, очень опасны. Их сила не в словах и не в действиях, а в самой их сущности — в той невидимой магии, что источает юная красота, соединенная с наивностью и врожденным чувством собственного достоинства. Такие девушки не штурмуют бастионы в лоб — они медленно, почти незаметно подтачивают их изнутри, пока однажды стены не рушатся, а с ними и внутренняя броня того, кто обычно властвует и диктует свою волю.

Для крепкого и сильного мужчины, привыкшего к штормам и сраженьям, к пороху и крови, такие belles fragiles[250]— настоящий вызов. Внешне они кажутся мягкими, утонченными и ранимыми, но при этом обладают скрытой внутренней силой, создающей контраст между их внешностью и характером. Они не сопротивляются явно, но в их взглядах, жестах и молчании есть нечто такое, что будоражит, рождает желание укротить и подчинить, однако чаще всего оно так и остается недосягаемым. Это недоступное манит сильнее, чем любые галантные заигрывания, потому что заставляет мужчину чувствовать себя охотником на территории, где он не привык отступать.

Притягательность этих fruits défendus[251] — в чистоте, которая не принадлежит никому. В той невинности, которая словно светится изнутри, но при этом всегда остается за гранью досягаемости. Для сильного мужчины такие девушки — как незапятнанный снег, по которому хочется пройтись первым. Как одинокий распустившийся на весенней полянке первоцвет, который непременно хочется сорвать, чтобы доказать себе: ты единственный, кто в праве обладать этим совершенством.

Но еще сильнее всех machos[252] тянет к тем, кто не просто невинны, но еще и горды. Кто не склоняет голову, не сдается, кто в своей юности и неопытности несет такую внутреннюю силу, которая заставляет брутального мужчину чувствовать себя не завоевателем, а завоеванным и покоренным.

И Филанджери еще вчера понял: эта pâle vestale[253] с кротким взглядом способна стать не просто капризом или мимолетным желанием. Она может обернуться бурей, которая перевернет всю его жизнь. Но, что самое страшное, ему может захотеться безо всякого принуждения подставить под эту бурю свои паруса.

От потока размышлений Алессандро отвлек голос супруги:

— Ваша светлость, я хотела бы после завтрака устроить морскую прогулку. Мне кажется, вы были бы не прочь вновь почувствовать себя под парусами. У жениха Фьореллы Паломмы есть довольно миленькая ланча[254]. Я могу отправить посыльного к Луке Саверио — думаю, он не откажет в любезности одолжить ее для прогулки по заливу.

Новоявленную княгиню ди Сатриано и ди Арианиелло тут же поддержала княгиня вдовствующая:

— Алессандро, дорогой, это чудесное предложение! — воскликнула Лудовика Бернадетта. С момента подписания брачного контракта мачеха князя пребывала в приподнятом настроении. Мысль о том, что все невзгоды, нависшие над домом, вскоре полностью отступят, вдохновляла ее неимоверно.

— И правда, зачем держать супругу в четырех стенах, когда можно насладиться красотами залива и свежим бризом? Лично я отправилась бы на такую прогулку с превеликим удовольствием! — продолжила воодушевленно восклицать урожденная маркиза Тиччиано. — К тому же ваша супруга сегодня выглядит немного бледной, — мачеха с несколько лукавой, но деликатной улыбкой мельком взглянула на Лукрецию. — Брачная ночь, очевидно, не прошла для нее бесследно. Морская прогулка ей необходима, как глоток свежего воздуха. В конце концов, когда, как не в медовый месяц, устраивать такие романтические вояжи?

Лудовика отвела взгляд от пасынка и вновь взглянула на его супругу. Чуть склонив голову, заговорила с легкой улыбкой:

— Лукреция, ma chère[255], надеюсь, не будете возражать, если стану называть вас нуорой[256]?

Лукреция Пьерина, натянуто улыбнувшись мачехе супруга, промурлыкала в ответ:

— Конечно же, нет, синьора. Я была бы рада, если бы мы стали добрыми подругами.

Затем, переведя взгляд на мужа, она мягко обратилась к нему:

— Ну так что, ваша светлость, отправить посыльного к синьору Эспозито?

Не успел Алессандро открыть рот, как вдовствующая княгиня решительно вмешалась:

— Конечно же, отправить! О чем разговор?! Это великолепная идея!

Однако князь, нахмурив брови и пытаясь сдерживаться, с ноткой упрека произнес:

— Синьора Мадре[257], вы решили, что вправе распоряжаться моим временем? — его голос прозвучал неожиданно холодно. — Кажется, вы забыли, что у порога нашего дома толпится алчная свора займодавцев, которые не намерены ждать ни минуты. Я распорядился, чтобы нанятая мной команда адвокатов и поверенных прибыла сегодня на виллу к полудню. Малую гостиную уже должны были переоборудовать в уффичо[258] для работы восьми человек.

Почувствовав нарастающее напряжение, он чуть смягчил тон, но слова всё равно звучали как горькая ирония:

— Медовый месяц, по милости покойного брата, мне придется провести именно там, в окружении счетов, исков и бумаг. А вы, если будет желание, можете составить моей дражайшей половине компанию на морской прогулке.

Алессандро произнес это с таким выражением, что в комнате сразу же повисло глухое молчание. Лукреция, чуть прикусив губу, бросила на него быстрый и цепкий взгляд, словно желая понять, что скрывается за столь резкими словами. А Лудовика, растеряв всю прежнюю уверенность, лишь нервно поправила кружевное фишю.

После недоброй отповеди Алессандро резко отбросил на стол салфетку и, поднявшись, словно очертил взглядом вокруг себя невидимую, но непроницаемую границу. Стул, вторя его раздражению, громко вжикнул ножками по наборному паркету.

— С вашего позволения, синьоры, — сухо произнес он, склонив голову в едва заметном полупоклоне. Его голос звучал ровно, но в нем вибрировала напряженная нота, как в перенатянутой басовой струне, готовой вот-вот лопнуть. Не дожидаясь ответа, Алессандро развернулся и твердым, почти чеканным шагом покинул столовую.

Лукреция Пьерина побледнела, ее пальцы нервно сжали край салфетки. Она всего лишь хотела устроить безобидную морскую прогулку! Хотела немного снять напряжение, которое поселилось между ней и супругом с брачной ночи. Но попытка, как оказалось, лишь усугубила ситуацию.

Князь взял ее ночью всего лишь раз — механически, без желания, без страсти. Она это всем нутром чувствовала. Ни одного ласкового прикосновения, ни единого нежного слова, ни даже мимолетного поцелуя. Это было мучительно — чувствовать себя не женщиной, а какой-то восковой фигурой, тряпичной куклой, которой отвесили мизерную порцию брачных обязательств. Даже ее прежний супруг, немолодой и далеко не самый здоровый, в брачную ночь проявил куда больше пылкости. А крепкий, сильный мужчина, который подавал такие надежды… Увы, эти самые надежды разбились о ледяную стену его безразличия.

Лукреция пыталась найти оправдание мужу. Возможно, все мысли князя заняты долгами брата, которые обрушились на него лавиной, и теперь он должен в кратчайшие сроки разобраться с ними. Тут не поспоришь: проблем и забот у его светлости действительно немало, хоть лопатой разгребай. Но с другой стороны… если бы не эти долги, не это тяжкое наследие, разве могла бы она мечтать о таком муже? Красивом, статном, волевом — и, к тому же, князе.

Жизнь Лукреции до сей поры была далеко не беззаботной. В семнадцать лет ее выдали замуж за шестидесятипятилетнего купца, торговавшего восточными пряностями. Этот брак, к счастью, не принес детей, но зато отнял у нее четыре года жизни, после которых супруг скончался, к ее великому облегчению, от мучившей его подагры.

После годичного траура отец настоял на новом замужестве. На этот раз Лукреция согласилась на брак с гораздо большим энтузиазмом. Второй супруг, Бернардо Гуидо Сильвестри, был тоже немолод, ему было около пятидесяти, но, по крайней мере, был чрезвычайно богат и недурен собой. В этом браке она долго не беременела. Лишь через четыре года смогла выносить и родить мальчиков-близнецов, которые из-за страшной ошибки повитухи не прожили на этом свете и дня.

После гибели синьора Сильвестри Лукреция Пьерина наконец-то получила большие деньги и вожделенную свободу. Теперь она сама могла распоряжаться своей жизнью. Отец-деспот скончался два года назад. Он не мог больше диктовать ей свою волю. Она стала богатой вдовой. Все денежные средства мужа и половина его компании достались ей. Лукреция верила, что всё у нее теперь будет хорошо.

Лишь три обстоятельства омрачали ее радость. Во-первых, Лукреции приходилось жить под одной крышей с племянницей покойника — и не просто терпеть ее присутствие, но и полностью содержать. Не сказать, что Лукреция была злобной и жадной женщиной — к Фьорелле она относилась вполне сносно. Но сама обязанность вновь подчиняться чужой воле, пусть даже предписанной завещанием, раздражала ее несказанно.