Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 26)

— Не буду, синьор Карло, — ответил Витторе с лукавой улыбкой.

Брови старика, густые и мохнатые, словно две гусеницы, удивленно поползли на лоб.

— Вы сказали «синьор», я не ослышался?

— В ответ на ваше «сиятельство», — пояснил Витторе с хитрым прищуром. — Мы же договаривались, Карло: вы просили называть вас по имени, а я допустил по отношению к себе уважительное «синьор». Я наш уговор соблюдаю. Вы — нет.

Старик смутился, потерев крючковатыми пальцами подбородок, ответил:

— Хорошо, ваше… — он оборвал себя и поправился: — Хорошо, синьор Витторе. Постараюсь впредь и я соблюдать уговор.

Он сделал шаг к столу, порываясь взять ящик с документами, затем добавил:

— Кстати, копия завещания синьора Сильвестри уже готова. Вам ее принести или отправить вместе с этими документами к вам домой?

— Нет, Карло, — покачал головой Витторе. — Отправьте копию завещания с надежным посыльным на виллу князя ди Сатриано и ди Арианиелло, в Позилипо. Это он просил предоставить экземпляр документа.

— Князь хочет взять на себя обязанности супруги по опеке над племянницей? — уточнил Боннуччи, в очередной раз поразив Витторе своей прозорливостью.

— Да, Карло, — коротко ответил виконт, не вдаваясь в подробности.

— Да уж… Эта проблема из тех, что не стучит, а вышибает двери, — покачал головой старик, тяжело вздохнув.

— То-то и оно! — подхватил Витторе. — Именно поэтому хочу еще раз просмотреть все документы, касающиеся этого дела. Я не оставлю князю ни единой лазейки. Мне нужно просчитать все возможные последствия переложения опекунства на его плечи.

Карло Боннуччи чуть прищурился, кладя ладонь на крышку «секретного ящика».

— Ваше умение просчитывать шаги противной стороны наперед всегда импонировало мне, синьор Витторе. И я нисколько не сомневаюсь в вашем профессионализме. Но, если позволите, я готов помочь.

— Помочь? — Витторе слегка поднял бровь.

— Да, — кивнул Боннуччи, — вы и сами знаете, что я умею неплохо выискивать ловушки, прячущиеся в формулировках. Может, смогу заметить то, что ускользнет даже от вашего въедливого взгляда? Согласитесь, четыре глаза зорче и острее, чем два.

Витторе на мгновение задумался, затем позволил себе легкую улыбку:

— Ладно, Карло. Будем работать вместе. Сначала все документы просмотрю я, ну а потом на них взглянете вы. Это дело слишком важно для меня. Не хочу оставить князю ни шанса.

— Не переживайте, — старик постарался успокоить патрона. Боннуччи уже давно понял, что в деле синьорины Сильвестри по уши увязла не только голова виконта, но и сердце. — Вместе мы с вами сила, с которой трудно справиться.

Витторе добродушно усмехнулся и ответил:

— Согласен. Когда на море шторм, управлением судна занимаются и капитан, и его первый помощник[245].

Глава 5

— Синьорина Фьорелла, вы и дальше намерены ковырять фриттату[246], не отправив в рот ни крошки? — Алессандро попытался сдержать недовольство, которое раздражающей волной поднималось из глубин груди.

Девушка не подняла глаз. Завораживающие, глубокие, как озера в тени гор, они были опущены на тарелку. Молча подцепила вилкой кусочек яичницы… медленно отправила его в рот… и вновь стала выковыривать кусочки сальсиччи[247], словно занималась не завтраком, а неким упрямым ритуалом, единственной целью которого было действовать ему на нервы.

Это тихое, негласное сопротивление, замаскированное под показным смирением, бесило Алессандро до дрожи. Он сам себе не мог объяснить, почему ему важно, чтобы эта юная синьорина вела себя иначе. Чтобы не прятала от него своих больших говорящих глаз. Глаз робкого олененка, бдительно замершего посреди деревьев в глубине леса. Чтобы, когда украдкой поднимала их, бросая быстрый, осторожный взгляд в его сторону, в них не было этой холодной настороженности и отчужденности.

Он хотел, чтобы она сидела так же прямо, с тем же сиянием на лице, как вчера, когда впервые увидел ее — светящуюся внутренним светом, увлеченно беседующую с тем самым охотником на чернила[248], что совсем недавно истрепал ему все нервы.

За молчаливой покорностью синьорины Сильвестри Алессандро ощущал противодействие — скрытое, но упорное, словно девушка бросала ему вызов без единого слова. И отчего-то это противление хотелось непременно сломить.

— Вам не нравится, как готовит мой повар? Вы привыкли есть на завтрак что-то иное? — продолжил он донимать девушку вопросами.

Вместо ответа синьорина опять, не поднимая глаз, молча отправила в рот вторую вилку с яичницей.

— Я могу попросить повара приготовить для вас что-то специальное, если скажете, что именно хотите.

Признаться, Алессандро сам удивился своему предложению. Никогда и ни в чем он не прогибался. Но сейчас по непонятной для себя причине был готов пойти навстречу пожеланиям тихой строптивицы. Однако она не захотела воспользоваться предложением.

— Благодарю, ваша светлость… — девушка впервые за всё время знакомства князя с ней обратилась к Алессандро напрямую. И, как ни странно, что-то внутри него весьма обрадовалось этому и обнадеженно встрепенулось. Но после благодарности последовало абсолютно безэмоциональное: — У меня нет аппетита.

Алессандро недовольно прищурился:

— Надо полагать, причиной его отсутствия послужило наше, не слишком приятное вам, общество?

Девушка медленно отложила вилку, взяла льняную салфетку, аккуратно коснулась ею уголков губ и лишь после этого тихо произнесла:

— Аппетит, ваша светлость, иной раз ведет себя, как высокородный аристократ: уходит, не объяснив причин, возвращается, когда ему заблагорассудится, а порой и вовсе… — она вновь подняла глаза и на мгновение задержала взгляд на Алессандро, — навязывает нам свою волю, подчиняя сиюминутному капризу, не считаясь ни с нами, ни с обстоятельствами.

Синьорина Сильвестри смотрела на него в упор ровно столько, сколько требовалось, чтобы он уловил скрытый намек, — и лишь затем отвела взгляд, положила салфетку на край тарелки и, чуть приподнявшись, сделала попытку покинуть стол.

Один лишь короткий, властный взгляд князя на стоявшего за ее спиной лакея — и тот, словно по команде, шагнул вперед, ловко отодвигая стул и позволяя сидевшей синьорине подняться.

Девушка присела в легком, безупречно отточенном реверансе, едва коснувшись носком паркета.

— Ваша светлость, позвольте выразить признательность за оказанную честь разделить с вами утреннюю трапезу, — сказала она, не глядя на того, к кому обращалась. Формальная благодарность с оттенком холодной учтивости прозвучала в строгом соответствии с великосветскими требованиями.

Алессандро поднялся, как того требовал этикет, и, провожая девушку взглядом, отметил про себя: «Малышка обладает недурными манерами. Никакой фальши — ни в жестах, ни в интонации. Движения мягкие, без нарочитой демонстрации; взгляд — хоть и опущен, но исполнен внутреннего достоинства. Родословная купеческая, а повадки — как у той, кто привык сидеть за столом рядом с герцогами».

Филанджери кивнул, дозволяя синьорине Сильвестри покинуть столовую. Провожая ее взглядом, он почувствовал странное, почти раздражающее любопытство, смешанное с искренним интересом: «Она не просто тихая строптивица… В ней есть что-то, что возвышает над той средой, из которой она вышла. И я хочу знать, откуда это взялось».

Возвращаясь к трапезе, Алессандро заметил на себе заинтересованные взгляды. Две оставшиеся за столом женщины — мачеха и новоиспеченная супруга — уже отложили столовые приборы. Во время завтрака они молчали. В момент словесного поединка между ним и синьориной Сильвестри вмешаться не рискнули, но следили за происходящим с тем тихим напряжением, которое выдают частые, быстрые и изучающие взгляды.

Теперь, когда юная синьорина покинула столовую, Алессандро с неожиданной остротой ощутил, как тяготит его присутствие обеих женщин. Ему хотелось, чтобы они поскорее насытились и удалились, освобождая его от следящих пристальных взглядов. Но несравненно лучше было бы, если бы они сделали это раньше, предоставив ему возможность остаться с малышкой наедине. Тогда он ни за что не дал бы ей ускользнуть, не позволил бы так легко уйти, спрятав от него и глаза, и слова, которые, он был уверен, хотела, но так и не рискнула произнести.

Алессандро ощущал это и сейчас, но еще острее — вчера, когда они втроем — он, жена и ее племянница — сидели в тесном пространстве кареты. Князь почти физически чувствовал поток невысказанного недоумения и скрытого возмущения, исходивший от синьорины Сильвестри.

Внешне она была безупречно спокойна. Сидела прямо, вела себя сдержанно, словно не замечая его. Казалось, она целиком погрузилась в созерцание пейзажа за окном. Но он — опытный в чтении человеческих реакций — был уверен: за этой показной невозмутимостью скрывается сильное недовольство тем, что пришлось подчиниться чужой воле.

И странное, почти необъяснимое чувство зашевелилось в нем: раздражение в ответ на ее раздражение. Он — бывший командующий эскадрой Испанской королевской армады — привык, что его распоряжения воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, чему никто не осмеливается противиться — ни внешне, ни внутренне. Но в ту минуту Алессандро ясно ощущал неявную, но упорную волну внутреннего противостояния, и это бесило неимоверно.

Почему-то ему до боли захотелось сломить это сопротивление, заставить синьорину Сильвестри подчиниться. Хотелось, чтобы она подняла на него свой манкий взгляд, чтобы не прятала глаза, а смотрела прямо и открыто, без желания избежать непосредственного зрительного контакта. И это желание родилось не теперь — оно зародилось еще в тот момент, когда впервые увидел ее в гостиной палаццины Сильвестри. И с той минуты это почему-то стало важным для него. Важным настолько, что в свою первую брачную ночь, врезаясь телом в готовое к ласкам жаркое лоно Лукреции Пьерины, он ловил себя на мысли о холодном сиянии магнетических глаз ее племянницы.