Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 25)

Витторе спокойно пояснил, что перед ним текст брачного договора, уже подписанный женихом синьорины Сильвестри, и что сегодня должна быть поставлена недостающая подпись опекунши невесты — теперь уже супруги князя.

И вдруг, словно гром среди ясного неба, прозвучало жесткое и безапелляционное:

— Моя жена не будет ничего подписывать без моего ведома. Оставьте договор. Я ознакомлюсь и потом решу, стоит ли его вообще подписывать.

В комнате повисло общее и довольно тяжелое недоуменное молчание. Витторе прекрасно знал: Лукреция Пьерина без малейших колебаний поставила бы сейчас подпись под документом. Более того, если бы нашлась возможность выдать племянницу замуж уже завтра, она непременно ухватилась бы за нее обеими руками. Виконт почти читал эту готовность на ее лице. И вот теперь такой резкий, неприятный камуфлет[239] перечеркнул желанный ею ход событий.

Но на этом неожиданности не закончились. Дальнейшее приняло еще более любопытный и тревожный оборот. Князь, не утруждая себя вежливыми формулировками, приказным тоном потребовал от Витторе предъявить ему завещание синьора Сильвестри, в котором было закреплено положение, что племянница в случае его смерти должна перейти под опеку вдовы.

Когда виконт уведомил его светлость, что не может удовлетворить эту «просьбу» — а словом «просьба» он явно польстил князю, ибо услышанное больше походило на ультиматум, — так как не имеет документа при себе, синьор Филанджери перешел на тон, не терпящий возражений. Он потребовал доставить завещание в кратчайшие сроки. После этого приказал собрать для Фьореллы всё самое необходимое, объявив, что отныне она будет жить на его вилле.

Эта новость застала девушку врасплох. Синьорина Сильвестри встретила распоряжение супруга синьоры Лукреции с явной тревогой: ее взгляд стал совершенно растерянным, а в чертах лица проступило ошеломление, будто внезапно оказалась на зыбкой, предательской почве болотной топи. Она явно не понимала, что происходит и почему жизнь без ее воли и согласия должна так резко поменять направление.

В глазах девушки промелькнуло то особое, почти детское выражение незащищенности, когда человек тщетно пытается спрятать страх за маской внешнего спокойствия, но выдает себя легким дрожанием губ, расфокусированным взглядом и напряженными, чуть замедленными движениями.

Витторе отмечал каждую такую деталь: вот Фьорелла машинально оперлась ладонями о столешницу, словно искала в этом жесте твердую опору; вот судорожно обхватила себя руками, пытаясь создать вокруг себя защитный кокон; вот закусила губу, опасаясь, что голос дрогнет, если придется вымолвить хоть слово.

Ее встревоженность и волнение отозвались в сердце Витторе искренним, почти физическим сочувствием. Ему до безумия захотелось обнять девушку — крепко, как обнимают того, кого хотят уберечь от беды. Обнять и успокоить. Но он не сделал этого. Это было бы слишком личным и крайне неуместным. В саму ситуацию виконт не вмешался тоже. Он ясно понимал: князь действует в рамках семейного права. Любое возражение с его стороны выйдет за пределы адвокатских полномочий. Более того, Витторе показалось, что рискни он сейчас поддаться душевному порыву, то не только не поможет делу, но и серьезно навредит синьорине Сильвестри — поставит ее в еще более сложное положение. Это лишь усилит давление со стороны князя.

Сдержав порыв, Витторе ощутил, как внутри крепнет непреклонная решимость. В груди зрела твердая уверенность: момент придет. Он скажет Фьорелле то, что так долго хранил в сердце, — откроет свои чувства. А уж после этого пусть она сама решит, кому довериться и на кого опереться: на него или на своего жениха.

Но, кого бы Фьорелла из крепкого основания этого нового треугольника не выбрала, ее избранник непременно возьмет девушку под свое крыло и станет щитом от давления князя. А то, что это давление точно будет, Витторе сегодня понял так же ясно, как и любой опытный адвокат, умеющий отличить свидетеля правды от свидетеля лжи.

Витторе вновь достал «ящик безопасности», где хранились самые важные документы, связанные с делами семейства Сильвестри. Он аккуратно положил его на письменный стол, отпер замок и вынул папку с бумагами, касающимися наследства Фьореллы.

«Нужно будет еще раз самым внимательным образом изучить каждую строчку, каждую подпись, каждую печать, — подумал он. — Я не имею права оставить князю ни единой лазейки к наследству Фьоры. Это ее деньги. И я, как ее адвокат, обязан сделать всё возможное и невозможное, чтобы интересы своей доверительницы защитить».

Он представил себе холодный, властный взгляд князя ди Сатриано и ди Арианиелло и ощутил, как внутри крепнет решимость. «Если я, как прокуратор[240] синьорины Сильвестри, позволю этому человеку добраться до ее наследства, то не буду стоить и ломаного кавалло[241]. Моя задача — не просто вести дела Фьоры, но и стать непреодолимым щитом для всех, кто захочет эту преграду перешагнуть. Эти деньги — гарантия безоблачного будущего девушки, их сохранность — дело моей чести».

Витторе открыл папку, намереваясь приступить к изучению документов. Он знал: впереди ждет непростая борьба. И он уже внутренне был готов к партии, где ставкой служила судьба той, кого избрало сердце.

Однако поработать адвокату не удалось. Дверь кабинета отворилась — и на пороге появился виконт Сальгари. Массимо Фабрицио был единственным человеком, кто позволял себе входить вот так — без доклада и без стука.

— Ну вот! Так я и знал. Река течет, а лодка и рыбак всё на том же месте[242]. Когда бы я к тебе в студио ни заглянул — вижу бедного друга по уши зарытым в бумагах. Осторожнее, Витторе! Так недолго превратиться в бумажного червя… или, чего хуже, в кабинетную моль.

Витторе медленно отложил папку в сторону, поднял глаза и приветливо улыбнулся:

— Здравствуй, Массимо. Рад тебя видеть.

Он поднялся из-за письменного стола, обошел его сбоку и крепко пожал руку приятелю.

— Кстати, участь кабинетной моли не так уж и плоха, — заметил он с легкой усмешкой. — Эта гадость живет в тепле, среди умных книг и дорогой бумаги.

Сальгари хмыкнул, качнув головой:

— Ну да, среди страниц порхает, но ничего не понимает, потому что их не читает, а с аппетитом поедает.

Он сделал пару шагов к столу, подцепил пальцами один из лежащих документов, прищурился, будто пытаясь прочесть заголовок, и снова откинул его на столешницу.

— Ты, я вижу, тоже питаешься бумажками вместо нормального обеда. Ставлю на кон свою треуголку: ты опять забыл сегодня пообедать.

— У меня неотложная работа, Масси, — ответил Витторе, слегка пожав плечами.

Сальгари театрально закатил глаза и развел руками:

— Работа, работа… А желудок, между прочим, тоже требует адвокатской защиты! Так что сегодня я выступлю в роли прокуратора голодного доверителя.

— Моего желудка? — решил уточнить Витторе, слегка приподняв бровь.

— Его самого, — подтвердил Сальгари с широкой улыбкой. — Я заезжал по делам к брату, рассчитывал у него перекусить. Ты же знаешь, на дармовщинку и живот запоет, как соловей[243]. Но, видимо, сегодня не мой день. Серджио по обыкновению торопился на очередное свидание, и мой желудок с расстройства и печали запел страдальческую песню о еде.

Он слегка постучал себя по животу, изображая драматическую тоску оного, и продолжил:

— И тут я вспомнил о тебе. Подумал: «Если уж тратить на еду деньги, то непременно в хорошей компании». Заглянул в остерию «Паперо д’оро»[244] на углу — там сегодня свежие кальмары, и синьор Луиджи клянется, что его соус лучше, чем у Господа на небесах. Так что давай, закрывай кабинет и айда обедать.

Витторе усмехнулся и с притворным вздохом произнес:

— Что-что, а убеждать ты умеешь.

— Еще бы! — ответил Сальгари с гордостью. — Я, между прочим, в какой-то мере тоже адвокат…

— Ты всего-навсего прослушал курс уголовного права в университете, — возразил Витторе.

— Ну а я о чем? — подхватил Сальгари, хитро блеснув глазами. — Давай бросай всё и пойдем расследовать убийство бедного кальмара с последующим расчленением.

Витторе тихо рассмеялся, покачал головой:

— Ну ты и загнул… Ладно, твоя взяла. Но предупреждаю: после обеда я вернусь в свою бумажную крепость.

— Вернешься-вернешься, — согласился Сальгари, хлопнув приятеля по предплечью, — но хотя бы с живым блеском в глазах и сытым видом, а не как голодная моль в архиве. Бокальчик-другой прохладного белого — и твои тяжбы, не дожидаясь суда, сами с собой подпишут мировое соглашение.

Витторе в ответ хлопнул приятеля по плечу.

— Ладно, иди, я тебя догоню. Нужно убрать важные бумаги. Не люблю оставлять документы на столе.

Массимо Фабрицио ушел, а Витторе, задумавшись на миг, решил поступить иначе. Он аккуратно сложил бумаги в «секретный ящик», защелкнул замок и позвонил в колокольчик, покоившийся на столе.

Через минуту дверь кабинета мягко отворилась, и на пороге появился помощник.

— Вы меня звали, ваше сиятельство? — почтительно спросил Карло Боннуччи.

— Звал, Карло, — кивнул Витторе. — Хочу попросить вас отвезти эти документы, — он указал рукой на ящик, — в палаццо Моразини. Передайте их моему мажордому. Я сейчас ухожу и сегодня уже не вернусь. Работать буду дома.

— Хорошо, ваше сиятельство. Все сделаю, не беспокойтесь.