Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 24)
Девушка была чрезвычайно умна и начитана. Ее речь отличалась живым интересом к собеседнику, умением слушать и понимать. В ее словах всегда чувствовалась искренность. Она обладала редкой доброжелательностью, но при этом имела твердые моральные принципы.
В Арабелле удивительным образом соединялись деликатность и внутренняя сила, мягкость и стойкость, благородство и жизнелюбие. Она ценила книги и музыку, в ее суждениях звучало уважение к культуре и искусству, но вместе с тем она умела радоваться простым вещам — свежему ветру с моря, красивому закату, виду цветущего куста камелий и конной прогулке.
Ее присутствие всегда приносило ощущение покоя и света, а улыбка могла рассеять тучи даже в самый мрачный день. Витторе видел в ней не только женщину, к которой тянется сердце, но и душевного спутника, с которым хотелось связаться свою жизнь навеки.
К сожалению, их помолвка так и не переросла в то, о чем мечталось. По велению Судьбы Витторе пришлось оказаться в собственной истории любви «третьим лишним». Арабелла стала любимой супругой его старшего брата, и отныне он мог видеть ее лишь в роли невестки, не позволяющей себе излишней близости ни в словах, ни во взглядах.
Эта влюбленность еще долго не покидала сердце Витторе. Она жила в нем тихой, ноющей болью, подобно старой ране, которая никак не может зажить до конца. Каждый раз, встречая Арабеллу на семейных приемах или случайно видя на светских раутах, он ощущал то же волнение, что и в день их первой встречи.
Витторе страдал от осознания того, что та, кому отдал сердце без остатка, так и не стала его женой. Любовь не выливалась в слова и признания, она сделалась молчаливой частью его сущности. Ему казалось, что, даже если сердце когда-нибудь откроется новым чувствам, в глубине души непременно останется след любви к Арабелле как напоминание о первой женщине, которую искренне хотелось назвать своей.
Но новых влюбленностей в жизни Витторе Жиральдо больше не случалось. Вращение в высшем свете очень быстро доказало виконту, насколько герцогиня ди Новоли и виконт Сальгари были правы.
Как ни странно, в их женский век женщина и в самом деле перестала восприниматься как личность. Она стала не больше, чем
Виконту стало бросаться в глаза, что мужчины-аристократы предпочитают девушек с формами девочки-подростка — хрупких, плоских, с тоненькими и узкими плечиками, не успевшими окрепнуть, и грудью, едва намеченной под легкой тканью лифа. Моду на это болезненное смешение детской внешности и взрослого предназначения ввел французский король Людовик XV. Многие его фаворитки выглядели скорее воспитанницами монастырской школы, чем зрелыми метрессами.
В Версале эта тенденция утвердилась как эталон: белоснежная кожа без малейшего следа загара, почти прозрачные руки, тонкая талия, лицо с мягкими детскими чертами и открытый взгляд больших, выразительных глаз, в которых доступность соседствует с тщательно разыгранной невинностью. Придворные живописцы и модные портретисты подхватили этот образ, закрепив его на полотнах и гравюрах, а затем он разошелся по всей Европе — от Парижа до Неаполя.
В результате женщины стали подгонять себя под этот искусственный стандарт: стягивать талию до изнеможения, скрывать зрелые формы под тугими корсетами, осветлять кожу до болезненной бледности.
Культ детскости, этот Цайтгайст[237] современности, черной гнилью поражал умы мужчин, внушая им, что истинная женская красота заключается не в зрелости и умудренности, а в хрупкой, почти инфантильной оболочке, за которой часто прячется пустота.
Фьорелла Паломма Сильвестри в этот модный образчик вписывалась лишь внешним видом. Она действительно была по-детски мила, тиха и скромна, но Витторе никогда не назвал бы ее инфантильной, доступной и пустой. В ней ощущалось что-то неизъяснимо цельное и неуловимо особенное, выделяющее из череды всех знакомых ему девушек. То ли это были глаза, большие, задумчивые, светящиеся внутренним, теплым светом, живой мыслью и доброжелательностью, то ли голос — глубокий, чистый, озвучивающий всякий раз умные и взвешенные мысли. От нее исходил особый интеллектуально-нравственный свет, который иначе как окрыленностью назвать трудно. Возможно, этот эффект рождался из поэтического дара, жившего в ней и просившегося наружу.
Среди неаполитанских аристократок редко можно увидеть некрасивую девушку; возможно, не очень часто можно увидеть поразительно красивую. Но между этими двумя крайностями лежит нечто более привлекательное, чем правильность черт, — очарование, манкость, грациозное сияние манер и внутренняя одухотворенность, которая мало кому из них свойственна. Фьорелла была именно такая.
Постепенно общение Витторе с девушкой становилось всё более тесным, и виконт начал чаще вспоминать слова Николя де Шамфора: «
Нежная красота девушки всё глубже и глубже проникала в сердце Витторе. Его тело стало послушно откликаться на ее присутствие: легкий перестук каблучков вызывал учащенное сердцебиение, улыбка — волнительную щекотку в груди, а закушенная от смущения губа — горячий и стремительный прилив крови. Виконт понял это не сразу, но в какой-то момент признал: он давно смотрит на Фьореллу не глазами, а сердцем.
Нежные чувства к девушке постепенно стали частью его сущности. Мысли о ней звучали в голове постоянным рефреном. Ее образ всплывал всякий раз, когда хотелось подумать о чем-то приятном. Постепенно синьорина Сильвестри стала ассоциироваться для него с образом счастливого будущего — той мечтой, к которой стремится каждый человек.
Но Фьорелла была помолвлена. Это знание вызывало в виконте безрадостные мысли: судьба вновь готовила ему роль третьего лишнего в чужой истории любви. Воспоминания о прошлых ранах еще не успели до конца затянуться. Витторе остро чувствовал, что вторжение в отношения синьорины Сильвестри с ее женихом может обернуться не только болезненным поражением для него самого, но и разрывом брачных договоренностей между Фьореллой и юным Эспозито, а это, несомненно, оставит шрамы на чувствительном сердце девушки.
С его точки зрения, вмешаться — значило поступить непорядочно, а Витторе Жиральдо привык добровольно ограничивать свободу действий, если они вступали в противоречие со свободой других. Ему казалось недопустимым менять по своей воле курс жизни другого человека.
И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, в момент обсуждения брачного договора Фьореллы виконт Моразини неожиданно для себя решился открыть ей то, что давно носил в душе. Решил признаться в чувствах, которые она пробудила в его сердце, потому что не мог их больше скрывать.
В этот день Фьорелла Паломма выглядела особенно светлой. Ее непорочность не имела ни тени нарочитости или показного целомудрия — напротив, она исходила от нее так естественно, что невозможно было представить девушку без этого качества. Легкое фишю[238], сотканное словно из воздуха и прикрывавшее белоснежным кружевом линию декольте, казалось видимым символом ее девственной чистоты, безмолвным, но красноречивым.
Витторе невольно ловил себя на том, что взгляд снова и снова возвращается к ней, что его манит гармония внешней красоты и внутреннего света. Он видел, как ее глаза мягко светятся, как в улыбке рождается искреннее тепло, и в какой-то момент понял: не сможет сегодня удержать свои чувства при себе. Ему казалось, что если промолчит, то упустит единственный шанс сказать правду, которая стала частью его самого.
И потому, когда разговор коснулся брачного договора, который может навсегда забрать ее у него, забыв о прежних опасениях, решился поведать Фьоре о том, как глубоко она вошла в его жизнь. Что давно перестала быть для него простой доверительницей. Что теперь он воспринимает ее как женщину, без которой уже не может представить свое будущее.
Однако сделать это не довелось. В гостиную вошла чета новобрачных, и хрупкая гармония момента разлетелась вдребезги, словно тонкое стекло. Крайне угрюмый, недовольный взгляд князя ди Сатриано и ди Арианиелло заставил Витторе поспешно убрать руку, накрывавшую ладонь Фьореллы. Витторе отчего-то показалось, что это его прикосновение к девичьей ладошке само по себе стало вызовом для синьора Филанджери.
Дальнейшее произошло столь неожиданно, что на миг показалось — всё это дурная сцена из плохо сыгранной пьесы. Тетка Фьоры еще не успела представить супругу племянницу, как князь уже направился к столу, где лежали листы брачного договора. Не тратя времени на формальности, он взял верхний лист и, бросив холодный, испытующий взгляд, спросил:
— Что это?