Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 23)
Впервые Витторе увидел синьорину Сильвестри девочкой-подростком. Теперь же она стала необыкновенно красивой и утонченной девушкой. Ее грудь всё еще продолжала набирать женственные очертания, приятные мужскому взгляду, но врожденная грация уже ощущалась. Такой легкости и изяществу движений невозможно научиться — ими нужно обладать от рождения.
Это было воздушное, почти бесплотное создание с густыми волосами цвета воронова крыла и широко распахнутыми бархатно-серыми глазами, слегка затененными густыми длинными ресницами.
Ее светлая кожа молочного тона с мраморным блеском казалась светящейся, будто была тщательно отполирована с помощью стриджиле[231]. Поры кожи, словно в них спрятаны частички слюды, сияли молодостью и здоровьем.
При встрече синьорина Сильвестри так изящно, словно ландыш на нежном стебле, склоняла голову, что Витторе думал: «Право слово, это какое-то эфирное создание в оболочке пленительной женственности. Эта юная девушка настолько красива, грациозна и очаровательна, что будь на моем месте бесчувственный чурбан, и тот не остался бы равнодушным к желанию полюбить ее».
Голос Фьореллы с нежной шелковистостью тембра был удивительно красив и мягок. Легкое грассирование[232] придавало речи особое очарование, делая похожей на журчание чистого ручейка, перекатывающегося по мелким камушкам. Ее улыбка была искренней, по-настоящему человечной и сердечной, и отзывалась в душе Витторе щемящей, трогательной теплотой.
Но самым важным открытием, приятно удивившим виконта, стало то, что в этой очаровательной головке с милым, кукольным личиком явно обитал живой и восприимчивый мозг.
Серые глаза девушки, похожие на перламутровый бархат, смотрели на мир не по годам зрелым и проницательным взглядом. В их глубине отражались не только благопристойность и рассудительность, но и творческая мечтательность и одухотворенность. Казалось, в них находит отражение живущая в ней светлая греза. Взгляд Фьореллы был абсолютно свободен от пустого и нарочитого девичьего кокетства, что выделяло ее среди многих юных синьорин, привыкших прятать истинную сущность за маской легкомысленной игривости. В синьорине Сильвестри не чувствовалось ни капли жантильности. Она вела себя очень естественно, но при этом с полным ощущением собственного достоинства.
Надо признать, у виконта Моразини были довольно-таки непростые отношения с женским полом. Первый бал его буквально опьянил. Семнадцатилетний Витторе пытался ловить глазами юных прелестниц, которых там было в изобилии, но видел лишь кружащие в танце палевые, розовые, голубые, светло-сиреневые платья, порхающее кружево, разлетающиеся ленты, косынки из газа и воздушные воланы. Перед его взглядом проносилась нескончаемая круговерть муаровых тканей, по которым каскадом лился яркий свет мерцающих свечей. Он видел тюли и муслины, нежным туманом окутывающие манящие девичьи формы. Следил за взмахами рук, поворотами голов, скольжением ножек в атласных туфельках по паркету. Его сердце радостно замирало от озорной битвы юбок, окрыленных танцем. Голова кружилась от сверкания мириад бриллиантовых искр в подвесках, ожерельях и диадемах. А перед взором всё плыли и плыли, покачиваясь, изящные фигурки, затянутые в тугие корсажи, обнаженные женские плечи и глубокие декольте, практически оголяющие манящие груди.
Молодой виконт был очарован разноцветьем юных красавиц, но первый же более тесный контакт с одной из них оказался для него неожиданно отрезвляющим. Прелестница сама потянулась к его губам — смело, без смущения, — а затем, словно это было самое естественное в мире, сама назначила свидание. Чуть позже она стала и его первой женщиной.
Витторе, воспитанный в духе порядочности и благородства, счел своим долгом предложить девушке руку и сердце. Но его предложение встретили с игривым смехом, в котором звенела легкая насмешка:
— Витторе, глупыш, я родилась не для того, чтобы стать виконтессой!
И, чуть прищурив глаза и коснувшись указательным пальчиком кончика его носа, добавила:
— Маркиза — вот тот минимум, на который я готова согласиться.
Ее слова, произнесенные с очаровательным кокетством, прозвучали для юноши как холодный, отрезвляющий душ. Он впервые ощутил, что мир красивых женщин может быть полон не только нежных улыбок и волнительных прикосновений, но и расчетливых амбиций, а титулы и положение в нем подчас значат больше, чем чувства. Успокаивало одно: он не был у этой красавицы первым.
Именно поэтому Витторе не слишком удивился, когда прочитал в одном из открытых писем мадам д’Эпине[233] к одному ее другу, остроумцу и скептику аббату Галлиани, такие слова: «Женская стыдливость и добродетель нынче стали не более чем брошами, которые при желании можно приколоть или снять с себя. Честность объявлена главным врагом эпохи. На троне антиморали воцарились ложь и обман. Порок получил общественное признание».
Со временем виконт и в самом деле стал замечать, что женщины нынче одеваются так, чтобы выглядеть максимально раздетыми. Довольно недвусмысленную по своей формулировке фразу: «
Любовь стала всего лишь галантной игрой. И, как любую игру, ее можно начать и закончить в любой момент. К тому же вести ее нужно легко и грациозно, и не дай бог, бурно и разрушительно. Глубокие чувства, сильная страсть, жгучая ревность вызывают в свете лишь вздохи неодобрения.
Самым ценным в событии и желанным предметом обсуждения становится пикантность. Всеобщий восторг вызывают застигнутая врасплох целующая парочка, неверная жена, выходящая, крадучись, из комнаты гостя, жених, запустивший руки под юбку камеристки невесты. Никто не смотрит вглубь, всех интересует исключительно непристойность. Замужняя синьора, у которой нет чичисбея, всеми порицается. Ее супруг в этой роли вызывает насмешки.
Подлинная любовь, по мнению Витторе, вынуждает всецело и навсегда посвятить себя объекту привязанности. А то, что происходит в спальнях теперь, больше похоже на альковный договор, по которому тела отдаются взаймы во временное пользование, дарящее всего лишь несколько мгновений наслаждения. Верность объявлена замшелым пережитком прошлого. Девизом времени стало желание
Чуть позже Витторе начал удивляться тому, что его уже не так сильно коробит, когда знакомый адресует другому язвительное замечание: «Если супруга тебе еще не изменила — это вовсе не твоя заслуга. Поверь, она вовсе не хотела остаться верной тебе. Просто не было подходящего случая для измены».
Истинная, глубокая супружеская любовь без адюльтера в самом деле оказалась разменянной на медяки галантного флирта. Любовь в принципе потеряла свою значимость и интимность. Она стала зрелищем на потребу публики. Чувства выставляются теперь напоказ и демонстрируются публично. Личная жизнь стала публичным актом.
Женщины открыто говорят о своих изменах, соревнуются в количестве фаворитов. Та несчастная, о которой после смерти узнают, что у нее был ТАЙНЫЙ любовник, сто раз перевернется в гробу от всеобщего осуждения. Мужчины геройствуют только тогда, когда точно знают, что на них смотрят. Люди произносят «умности» дабы выглядеть значимыми, сыплют остротами в желании стать всеобщими любимцами. Стремление к позированию и театральности, всякого рода экивоки, уловки и увертки — вот новый
Витторе помнил, как одна из приятельниц старшего брата, герцогиня ди Новоли, очень умная, кстати, женщина досадовала на происходящее вокруг: «У нас, в Неаполе, всё НИЧТО и всё вертится вокруг НИЧЕГО. Все занимаются НИЧЕМ и волнуются НИ О ЧЕМ. Женятся и выходят замуж НИ ЗА ЧТО НИ ПРО ЧТО. Дилетанты ума считают душу пустым местом. Что остается в таком случае нам, бедным женщинам? Те, кому не достает мудрости и душевного богатства, подстраиваясь под запросы времени, начинают развлекать окружающих этой ПУСТОТОЙ, не любя при этом НИКОГО и не дорожа абсолютно НИКЕМ!»
Близкий друг Витторе, Массимо Фабрицио Джиротти, виконт Сальгари, придерживался сходного с герцогиней мнения: «В наше время видеть в женщине личность, уважать ее — значит оскорблять ее красоту. Напротив, неуважение делается средством преклонения перед нею. Остроумные и язвительные высказывания мужчины — его лучшая рекомендация в глазах женщины. Если она может мгновенно понять непристойный смысл колкостей и знает, как быстро и изящно среагировать на них, ее будут считать умной и восхитительной».
Наверное, именно поэтому, случайно встретив на мессе в главной церкви Позитано девушку, в синих глазах которой светились мысль, благородство и нравственная чистота, Витторе Жиральдо не только выделил ее среди прочих прихожанок, но и впервые ощутил желание иных — более глубоких, серьезных и продолжительных отношений.
Арабелла Беатриче (тогда она звалась Анджелиной Беатой) стала той, с кем он захотел идти по жизни рядом. Она была не просто хороша собой — ее облик пленял гармонией, абсолютно лишенной показной манерности. Но куда важнее было то, что красивая внешность являлась отражением не менее красивого внутреннего мира.