Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 22)

В глазах виконта это было особенно опасно: деньги Фьореллы могли превратиться в инструмент давления на нее, в рычаг, с помощью которого князь будет диктовать ей свою волю. Узнав, что из себя представляет этот человек, Витторе ни капли не сомневался: любая попытка синьорины Сильвестри отстоять свободу натолкнется на непробиваемую стену его власти.

Мысль о том, что Фьорелла лишится права распоряжаться собственным будущим, вызывала у Витторе нарастающее беспокойство. Он ясно понимал: если не вмешаться, вокруг девушки сомкнется кольцо, разорвать которое будет почти невозможно.

Витторе не любил проигрывать, особенно в делах, где на кону стояли права и свобода тех, кого обязан защищать. А сегодня он ясно почувствовал: впереди ждет противостояние, которое потребует от него не только юридической хватки, но и осторожной, почти дипломатической (читай подковерной) игры.

Всё же как жаль, что Фьорелла лишилась родителей! Недаром в народе говорят: «С родным отцом и матерью не нужен ни адвокат, ни чужой стол со скатертью»[225].

Витторе был хорошо знаком с отцом Фьореллы Паломмы. Именно Доменико Феличе Сильвестри представил виконта старшему брату, Бернардо Гуидо, когда тот искал опытного адвоката и надежного поверенного. Отец Фьоры характеризовал виконта Моразини своему родственнику как одного из лучших выпускников Неаполитанского университета, человека редкой учености и безупречной репутации.

По окончании университета Витторе Жиральдо удостоился докторской степени in utroque iure — «в обоих правах». Это престижное звание означало, что он в равной мере овладел каноническим и гражданским правом, двумя основами юридической науки современности. Каноническое право — свод норм, созданных католической церковью, регулировало всё: от брака и развода до управления церковным имуществом и дисциплинарных разбирательств. Гражданское же право касалось дел мирских и определяло порядок взаимоотношений между гражданами.

Такая двойная квалификация была редкой и высоко ценимой. Она открывала двери как в светские, так и в церковные суды, позволяла с одинаковой уверенностью вести дела перед прелатами и перед магистратами. Для юриста подобная степень была не просто свидетельством знаний — это было доказательством широкого кругозора и способности находить решения там, где пересекались мирские законы и воля церкви.

Виконт Моразини не относился к тем аристократам, что довольствуются безмятежным прозябанием в тени фамильных гербов. Богатство, доставшееся по праву рождения, он воспринимал не как освобождение от труда, а как возможность заниматься тем, что приносит истинное удовлетворение. Для Витторе право было не просто ремеслом, а искусством, в котором можно блистать в тишине судебных залов так же ярко и безупречно, как его старший брат Альфредо Северо — на арене дипломатических баталий.

Виконт с детства отличался острым чувством справедливости и стремлением помогать тем, кого она обошла стороной. Мать и отец твердили, что у младшего сына сердце из масла[226]. В Неаполе так обычно говорят о человеке мягком, отзывчивом, легко сопереживающем и в то же время ранимом. Так же, как и масло, Виторе Жиральдо плавился под тяжестью чужой беды. Для одних эта черта была признаком доброты и человечности, для других — слабости, которой опасно обладать в мире, где часто побеждает не правый, а сильный.

Но сам виконт не умел и не мог быть другим: сострадание являлось для него не выбором, а природной сутью. Витторе рано понял, что именно знание законов дает возможность защищать слабых, восстанавливать попранные права и противостоять тем, кто привык вершить судьбы лишь силой положения и кошелька.

Младший Моразини обладал острым умом и природной тягой к разгадыванию сложных узлов человеческих и имущественных конфликтов. Успехи в этой сфере дарили ему то, чего не могло дать одно лишь богатство, — возможность менять судьбы людей к лучшему, направлять ход событий так, чтобы пресловутой справедливости в мире, где закон мрет, если сила прет[227], становилось чуточку больше.

К тому же он прекрасно понимал, что в современном Неаполе аристократ, обладающий квалификацией in utroque iure, становился фигурой особого веса: его мнение ценилось и в светских, и в церковных кругах, а возможность действовать в обеих юрисдикциях открывала двери к самым закрытым и выгодным делам. Для виконта труд на юридической ниве был не столько средством заработка, сколько ареной, где он мог испытать свои силы, утвердить фамильное имя и, что главное, получить удовлетворение от того, что его работа приносит пользу тем, кто без него остался бы незащищенным.

Бернардо Гуидо Сильвестри, когда Витторе с ним познакомился, как раз искал юриста, который мог бы поспособствовать восстановлению попранной справедливости. Он был крупным мерканте[228] — купцом, торговавшим дорогими тканями в широких масштабах по всему Апеннинскому полуострову и за его пределами.

Его права оказались ущемлены после того, как влиятельная генуэзская гильдия, имеющая полумонополию на торговлю шелками и бархатом, попыталась заблокировать поставку партии дорогих тканей из французского Лиона. Под надуманным предлогом (нарушение регламента качества) ткани были изъяты прямо на складе в порту. Поставщики получили уведомление о расторжении сделки.

На деле же это было результатом интриг конкурентов, которые опасались, что роскошный лионский бархат и шелк вытеснит генуэзские ткани с рынков Апеннин. Потеря партии грозила не только убытками. Для Сильвестри это было и делом чести, и вопросом репутации: в торговых кругах любое пятно на имени могло означать потерю доверия и выгодных сделок на годы вперед. Он нуждался в человеке, который сумеет не только отстоять его интересы в суде, но и вернуть доброе имя в глазах поставщиков и влиятельных клиентов, с которыми уже были заключены контракты на поставку арестованных тканей.

Витторе Жиральдо взялся за дело с присущей ему тщательностью и холодной рассудочностью. Он досконально изучил все контракты, таможенные декларации и постановления гильдии, выискивая малейшие противоречия в их доводах. В суде аргументы прозвучали веско и неоспоримо: он сумел доказать, что изъятие тканей было незаконным, а действия генуэзской гильдии — результатом недобросовестной конкуренции.

Процесс завершился полным восстановлением прав Бернардо Гуидо Сильвестри: партия дорогих тканей была доставлена в Неаполь, а гильдию обязали выплатить компенсацию за простой товара и ущерб репутации.

Это дело стало громким успехом Витторе. Он не только вернул клиенту ценный груз, но и укрепил его положение на рынке, избавив от опасного давления конкурентов. С тех пор синьор Сильвестри стал доверять виконту Моразини все юридические дела. Витторе сделался постоянным поверенным влиятельного мерканте.

После того как Бернардо Гуидо признали погибшим в результате нападения на судно берберийских пиратов, в силу вступило завещание, составленное при посредничестве Витторе. Согласно его положениям, управление делами компании переходило к назначенному синьором Сильвестри при жизни диретторе[229], а Витторе Жиральдо отводилась роль прокураторе и раппрезентанте легале[230].

Эти должности предполагали контроль за финансовыми и торговыми операциями, а также представление интересов наследниц (вдовы покойного и его племянницы, получивших равные доли наследства) в коммерческих делах. Витторе должен был действовать от их имени и в их интересах, но не являлся при этом формальным опекуном или попечителем. Его обязанностью было защищать права и доли наследниц в компании при любых торговых и финансовых операциях.

Тем же завещанием вдова покойного, Лукреция Пьерина Сильвестри, была назначена тутриче — опекуншей племянницы супруга. Это назначение регулировалось как каноническим правом, так и светскими законами королевства.

Вдова имела преимущественное право на опеку, поскольку считалось, что именно она способна наилучшим образом позаботиться о благополучии подопечной. В этом случае опека носила ограниченный характер: она подразумевала полную ответственность за содержание Фьореллы Паломмы на средства, полученные Лукрецией после смерти мужа. Однако распоряжаться состоянием, доставшимся девушке в наследство от дяди, вдова не могла. Эти средства поступали на банковский счет, открытый на имя Фьореллы, и предназначались исключительно для приданого.

По тому же завещанию к Витторе Жиральдо переходило право быть куратором наследства Фьореллы, полученного после смерти родителей — обязанность, которую при жизни исполнял родной брат отца. Помимо этого, на виконта Моразини возлагались функции доверенного лица в вопросах, касающихся будущего брака Фьореллы Паломмы. Ему поручалось вести все переговоры о брачном договоре с семейством Эспозито.

Лукреция Пьерина, зная, как высоко супруг ценил знания и способности виконта Моразини, вступив в права наследницы, попросила его быть и ее поверенным тоже. Он, разумеется, возражать не стал.

Таким образом, Витторе Жиральдо Ранелли оказался глубоко вовлеченным в дела вдовы и племянницы покойного нанимателя.

После первой встречи с Фьореллой в роли доверительницы, чьи интересы Витторе был обязан отныне защищать, виконт, по обыкновению, решил занести события дня в дневник. Но впервые столкнулся с тем, что не хватает слов, чтобы передать то, что чувствовал. В памяти всплыло французское выражение, приписываемое Дени Дидро: «Si vous voulez écrire sur la femme, trempez votre plume dans l’arc-en-ciel et secouez la poussière des ailes d’un papillon. — Если хотите писать о женщине, обмакните перо в радугу и стряхните пыльцу с крыльев бабочки». В отношении Фьореллы Паломмы эта фраза была более чем уместна.