Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 21)

Однако все эти мысли неожиданно отступили, когда Алессандро под руку с новобрачной вошел в гостиную палаццины Сильвестри. На него тут же взглянули огромные влажные глаза маленькой лани. Только они были не карими, а бархатно-серыми, опушенными длинными густыми ресницами. И принадлежали они совсем юной девушке, сидевшей возле круглого стола на незначительном расстоянии от мужчины. Его рука накрывала ее ладонь, лежавшую на мраморной столешнице.

В мужчине Филанджери сразу же признал поверенного супруги — того самого, что совсем недавно отчаянно торговался с ним за каждое слово в брачном договоре. Тогда Алессандро отметил про себя: этот любитель слов-«сломай-язык» знает свое ремесло лучше, чем корабельный штурман — отмели в родной гавани. Князю понравился такой подход к делу, и он даже мельком подумал предложить адвокату стать амбидекстером[209] — то есть играть на обе стороны, за две ставки.

Но теперь, по странной и ничем не объяснимой причине, в душе Алессандро поднялась тихая, вязкая, ничем не спровоциорванная неприязнь к этому человеку. И, исходя из этого чувства, он взглянул на поверенного по-новому.

Внешне синьор Ранелли больше напоминал престижного торговца пируэтами[210] из разряда «толкателей роз и дарителей грез»[211]. С первого взгляда в нем ощущалась непривычная для адвоката изысканность и утонченность. Он был не по-мужски строен и изящен, движения имел плавные, но уверенные. Тщательно уложенные волосы и безупречно сидящий камзол выдавали притязательное отношение к внешнему виду, а изящный кружевной галстук добавлял чуть игривую нотку в строгость облика. Одежда сидела на нем так, будто он был живой рекламой лучших портных города. Внимание к деталям: витиеватая галстучная булавка, запонки с драгоценным камнем, цепочка дорогих карманных часов с золотыми брелоками — явно говорило о его вкусе к моде и светской галантности. Старпом обзывал таких пижонов словом fop[212]. Что оно значило, Алессандро не знал, но был уверен, что это какое-то забористое английское ругательство.

В глазах адвоката — смесь ума и дружелюбия. Улыбка — открытая, располагающая к доверительному разговору. Даже манера держаться свободно но с достоинством выдавала человека, привыкшего не только к искусству слова, но и к тому, что на него устремлены взгляды публики. Казалось, он умеет торговать не только законами, но и симпатиями аудитории.

Но у князя ди Сатриано и Арианиелло на этот раз Ранелли не вызвал ни малейшей симпатии. Алессандро, сам толком не понимая почему, почувствовал: этот человек вполне может оказаться противной стороной не только за столом переговоров и при обсуждении юридических бумаг, но и в куда более личных, значимых делах.

Видимо, его неприязнь, отразилась на лице, потому что поверенный тотчас отнял свою руку. Алессандро вновь перевел взгляд на девушку — и тут же ощутил в груди странное, тянущее и тревожное чувство, неясное и мучительное. Он замер, осознав, что отныне ему вовек не забыть этих магических глаз — глубоких, как предгрозовое небо, и бархатных, словно вечерний сумрак. Они смотрели открыто, без малейшего намека на кокетство, и, кажется, вовсе не осознавали своего губительного влияния.

Этот внимательный, почти невинный взгляд вызвал в князе замедление мыслей и ощущение, будто мир вокруг растворился. Девушка продолжала смотреть на него большими глазами — пристально, просто, с легкой улыбкой, в которой таилось невероятное обаяние.

Она принадлежала к тому редкому типу женщин, о которых в Испании говорят hace tilín[213] — от одного их взгляда сердце звенит, словно серебряный колокольчик на утреннем ветру, а в груди рождается невольное, почти болезненное желание прикоснуться. Своей нежной, свежей красотой эта малышка могла бы с легкостью затмить всех гверчиновых сивилл[214] разом.

Мир вокруг Алессандро и впрямь будто исчез, оставив лишь ее, эту удивительную девушку, и его в плену прекрасных глаз. И это было мигом странного, невыразимого волшебства. Но, наверное, в его взгляде проявилось что-то такое, что заставило щеки девушки расцвести роскошью румянца, который, впрочем, еще выгоднее оттенил молочную фарфоровость кожи. Она отвела взгляд, а потом и вовсе опустила его в пол.

И в этот самый момент сердце Алессандро сделало невероятный кульбит. Эта ее кротость и стыдливость пробудила в нем нечто мрачное, черное, первобытное. Князь ощутил, как напряглись мускулы, как тело налилось горячей, кипящей силой, а всё в животе сжалось в тугой комок. Пах пронзило непривычно сладостной болью — и, к своему большому удивлению, он ощутил… внезапный приступ приапизма[215], похожий на тот, что бывает от шпанской мушки[216].

Капитан Филанджери никогда не был особенно набожным и суеверным. Он жил, не творя псалмов и молитв за душу свою, но изрекая подчас ругательства, проклятия и бранные слова, коим позавидовали бы все черти преисподней. Ни разу в жизни перед выходом в море он не поцеловал образ святого, а на тринадцатое число, выпадавшее на вторник, смотрел так же спокойно, как на любую другую дату, и без малейших опасений отдавал в этот день швартовы[217].

Но сейчас, когда в мозгу набатным звоном загудело signo[218] и всё внутри буквально завопило: «¡Alarma! ¡Emboscada![219]— Тревога! Засада!» — ему впервые в жизни захотелось, пусть мысленно, но всё же повесить на бушприт алую ленту[220]. Не ради защиты от морских духов, а как символ готовности встретить надвигающееся неизбежное. Лента в его воображении стала чем-то вроде знака-предупреждения себе же: впереди его ждут такие шторма, которым по силам не только перевернуть устоявшийся порядок, но и перелопатить, перемолоть, перекроить его самого.

Мозг каленой стрелой прошила внезапная мысль — отныне и он сам, и вся его жизнь теперь уже точно не будут прежними.

Глава 4

Войдя в помещение студио легале[221], Витторе Жиральдо не задержался ни на секунду в приемной и прямиком направился в свой кабинет. Подойдя к «секретному шкафу»[222], он снял с брелока ключ, вставил его в замок нижнего, потайного, отделения и отпер створку. Извлек оттуда тяжелый «ящик безопасности»[223], поставил на стол и, воспользовавшись другим ключом, открыл. Отыскал папку с документами Бернардо Гуидо Сильвестри.

Полистав ее, виконт вынул из дела завещание покойного. Убрав всё по своим местам, протянул руку к маленькому колокольчику и позвонил. Спустя минуту в кабинет вошел помощник адвоката и правая рука Витторе — синьор Карло Боннуччи.

— Ваше сиятельство, вы меня звали? — спросил старик с подчеркнутой почтительностью, слегка склонив при этом голову.

Витторе, по обыкновению, внутренне поморщился: он не любил, когда в стенах конторы напоминали о титуле. Здесь они оба — всего лишь слуги его величества Закона, и виконт не раз просил старика обращаться к нему проще — обычное «синьор Ранелли» было куда уместнее в адвокатской конторе, чем подобные великосветские расшаркивания. Но Карло Боннуччи упрямо демонстрировал патрону почтительность, хотя был старше Витторе более чем вдвое и обладал гораздо большим опытом в юриспруденции.

Сейчас виконт решил не поправлять помощника. Вместо этого просто сказал:

— Да, Карло. Возьмите этот документ и распорядитесь, чтобы копиист[224] срочно сделал дубликат.

Он протянул Боннуччи завещание синьора Сильвестри. Старик с интересом взглянул на бумагу, затем удивленно поднял густые, кустистые брови.

— Какие-то проблемы, ваше сиятельство? — спросил он осторожно.

Витторе вновь мысленно скривился от обращения, но, почувствовав острое желание уединения, и на этот раз не стал поправлять помощника, а лишь ответил ровно:

— Нет, Карло, на текущий момент проблем нет. Но копия этого документа должна к вечеру лежать у меня на столе.

Карло Боннуччи, явно обеспокоенный, попытался перехватить взгляд патрона, но Витторе нарочно отвел глаза, переместив их на подставку для корреспонденции. Он взял в руки первое попавшееся письмо, взломал сургучную печать — скорее для отвода глаз, чем из любопытства. Старик понял намек: ничего не остается, как идти выполнять поручение. Когда дверь за ним тихо захлопнулась, виконт отбросил письмо обратно в подставку, к прочим нераспечатанным посланиям.

Карло спросил: «Есть ли проблемы?» Проблемы есть. И весьма серьезные. С этого дня, похоже, в лице князя ди Сатриано и ди Арианиелло у него действительно объявилась проблема — внушительная и основательная. Инцидент в палаццине Сильвестри показал, что князь готов действовать очень жестко. Сегодня этот человек сумел вызвать у обычно сдержанного виконта вполне оправданное раздражение.

«Похоже, Филанджери Ла Фарина намерен отобрать у супруги не только право распоряжаться ее деньгами, но и опекунство над Фьореллой», — подумал Витторе, и эта мысль вызвала у него глубокое, почти физическое неприятие. Подобный шаг способен был не просто изменить расстановку сил вокруг девушки — он мог изменить всю ее судьбу. Лишенная самостоятельности и поставленная под полный контроль мужа тетки, Фьорелла рисковала оказаться в положении подневольной пташки, запертой в золотой клетке.

Витторе не питал иллюзий: синьор Филанджери — человек основательный и расчетливый. Если он возьмет под опеку племянницу жены, то едва ли ограничится формальными правами. Он постарается получить полный контроль и над ее состоянием — тем самым приданым, которое должно было обеспечить девушке достойное будущее.