Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 20)
— Говорите стоя. У меня слишком мало времени, чтобы терпеть ваши галантные расшаркивания. Хватит тянуть быка сами знаете за что!
Одуванчик лишь шире осклабился, а затем гаденько проворковал:
— А я был бы не прочь… потянуть за это самое, только не быка, а… вас!
Алессандро на миг подумал, что ослышался. Но князь, словно опасаясь, что его прервут, торопливо продолжил:
— С нашей первой встречи в Палаццо Реале вы не выходите у меня из головы. Говорю прямо, без кружев: я готов покрыть все долги Джулиано, все до единого, если вы, ваша светлость, займете место брата.
Филанджери нахмурился, в голосе зазвенело недоумение:
— В каком смысле «займете место»?
— В самом прямом, — не моргнув глазом, ответил ди Патерно. — Я предлагаю вам стать… моим любовником. Джулиано в нашей паре был… скажем так… Ганимедом[196]. Зевсом, увы, приходилось быть мне. А я, знаете ли, всё же предпочитаю…
Он не успел договорить. Алессандро, опомнившись, буквально прорычал:
— Убирайтесь!
Но, как ни странно, его грозный рык не произвел на ди Патерно должного воздействия.
—
Алессандро с силой провел широкой ладонью по лицу — так он обычно пытался усмирить гнев. Это редко помогало, но хотя бы сдерживало первую, самую опасную волну ярости и желание крушить всё подряд.
Не говоря больше ни слова, он подошел к двери гостиной и распахнул ее настежь:
— Катитесь. Прочь. Из моего. Дома! — произнес он с расстановкой, но так, что каждое слово зазвенело, как удар клинка о сталь. — Еще минута — и я забуду о королевском эдикте о запрете дуэлей. Даже зная, что мне будет грозить обезглавливание за ваше убийство, я всё равно прирежу вас, как яловую[199] телку на бойне. И, клянусь Богом, сделаю это с тем же хладнокровием, с каким вычерчиваю курс парусника на навигационной карте.
Он шагнул ближе, и в его взгляде появилась стальная решимость, свойственная людям, привыкшим смотреть смерти в лицо.
— Поверьте,
Алессандро вновь указал на распахнутую дверь, его голос прозвучал холодно и презрительно:
— Убирайтесь. Пока я всё еще даю вам этот шанс. Все долги моего брата будут выплачены вам в ближайшее время. После этого вы навсегда забудете фамилию Филанджери.
Удивительное дело — Одуванчик нисколько не испугался столь резкой, почти грубой речи хозяина палаццо. Лишь чуть-чуть приподнял подбородок и с притворной печалью в голосе произнес:
— Жаль, что вы не сумели оценить мое предложение по достоинству. Поверьте, еще не раз укорите себя за то, что по собственной воле надели на себя брачный хомут.
— Даже если это и случится, вы никогда об этом не узнаете, — отрезал Филанджери, мрачно хмурясь. — Ну же, чего вы ждете? Выметайтесь из моего дома, пока я сам не вышиб вас отсюда пинком под зад.
Одуванчик не торопился. Неспешной, почти демонстративной походкой он прошел к дверям, словно дефилировал по сцене. Уже на пороге обернулся, улыбнулся и с мягкой, сладкой интонацией проворковал:
— Я не прощаюсь с вами,
Изо всех сил удерживая ярость, готовую прорваться в действия, которые не будут иметь никаких оправданий, Алессандро сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.
Сейчас, сидя в карете рядом с Лукрецией Пьериной Сильвестри, вернее, уже с княгиней ди Сатриано и ди Арианиелло, Алессандро вновь, в который раз за этот день, почувствовал, как кулаки сами собой сжимаются. Он простоял со сжатыми ими до боли всю процедуру венчания, механически повторяя за священником слова брачной клятвы и с горечью думая о том, что упустил момент, когда мог вышвырнуть насквозь прогнившего Одуванчика взашей. Воспоминание о его тошнотворном предложении мутило сильнее, чем благовония в храме. Руки по-прежнему чесались отвесить мерзавцу должный удар не только за него, но и за всё то зло, что он причинил их семье.
Женилец-сшиватель[202] что-то бубнил себе под нос, а у Алессандро, далекого от торжественности и значимости момента, в груди всё еще клокотало раздражение, густо перемешанное с презрением к клятому Одуванчику. Еще бы! Это же надо! Ему, тому, кого в Испании с восторженным придыханием именовали
Неужели этот развращенный, самодовольный интриган, привыкший покупать людей столь же легко, сколь и редкие вина для своей винотеки, всерьез полагал, что Алессандро променяет честь и имя на его сомнительное покровительство?! Что он изменит мужской природе и станет ублажать этого марикона[203]?!
«Ничего… — успокаивал он себя, — сначала надо выдохнуть, уладить дела, а уж потом, на трезвую голову, обдумать, как свести с ним счеты. Недаром в Испании говорят: «
Сейчас Алессандро и впрямь хотелось поскорее выдохнуть. Все эти дни перед венчанием он был занят, как черт во время бури. Приходилось и гиковать[204], и лавировать, и выжимать из брачного договора каждую крупицу выгоды для себя, без коей вся эта история с женитьбой теряла всякий смысл. Он загружал себя до предела: добывал и сводил воедино сведения о долговых обязательствах Джулиано, выискивал скрытые расписки и тайные соглашения, переписывался с кредиторами и их поверенными, торговался о сроках выплат, акцептовал залоговые бумаги, проверял закладные на имения.
Ему приходилось отправлять курьеров в разные концы королевства, чтобы отыскать ростовщиков, которым брат задолжал; вести непростые переговоры с теми, кто требовал немедленной уплаты; подписывать новые обязательства под залог будущих доходов; по ночам составлять письма с просьбами о рассрочке платежей, подкрепляя их печатями и поручительством влиятельных знакомых.
В общем, курица с цыпленком имеет меньше забот, чем он, вынужденный благодаря братцу плавать в этой гадостной кутерьме, где любое промедление грозило не только позором, но и потерей всего, что еще оставалось от чести и состояния рода Филанджери.
И вот, наконец, брачный союз свершился. А это значит, что он не просто «испытал прилив»[205], то есть разжился деньгами. Этим супружеством он перелистнул для своей семьи страницу долгов и унижений. Теперь можно будет погасить займы, покрыть векселя, выкупить заложенные поместья, выплатить обязательства по ренте, рассчитаться с ростовщиками, закрыть долговые расписки за карточные проигрыши, вернуть фамильные ценности, что давно пылились на Монте[206], оплатить накопившиеся счета поставщикам вина, тканей и утвари, погасить расходы на содержание слуг, конюшен и овчарен.
Всю эту бумажную и финансовую волокиту теперь можно с большим облегчением взвалить на плечи группы поверенных, которых он специально нанял под каждое отдельное дело. Деньги на оплату труда всех этих юристов, казначеев, писарей и крючкотворов теперь тоже были. И потому впервые за долгое время Алессандро мог позволить себе дышать ровно. Оставалось лишь по-быстрому обзавестись наследником — и снова раскинуть паруса, уходя навстречу желанным, будоражащим ветрам.
Свидетели венчания — Лудовика Бернадетта и Джакомо Масколини — напоследок пожелали новобрачным «хорошей погоды». В обычной речи это означало согласие в отношениях, мир в доме и отсутствие бурь. Мачеха выразилась еще более поэтично: «Пусть ваш семейный корабль всегда плывет под ясным небом, редкие тучи проходят мимо, а штормовые ветра не задевают ваши паруса!»
Под перезвон церковных колоколов новобрачные поднялись в княжескую карету и отправились навстречу новой жизни, которую свидетели представляли залитой ласковым солнцем семейного счастья и согретой теплом супружеского согласия. Карета качалась на рессорах, словно корабль в тихой гавани. За окнами проплывала знакомая улица, а Алессандро ловил себя на мысли, что его даже не тянет взглянуть в лицо новоиспеченной супруге.
Подъезжая к ее дому — Лукреция настояла на том, чтобы представить мужа подопечной племяннице — Филанджери в очередной раз мысленно возблагодарил себя за то, что категорически отказался от свадебного банкета.
Сидеть за длинным столом, выслушивая бесконечные тосты за «счастливую совместную жизнь», терпеть многозначительные намеки на «предстоящие любовные радости» и скабрезные пожелания «поскорее оказаться по другую сторону корсета» — всё это казалось ему пыткой, замаскированной под беспечное светское веселье. Такие застолья он считал пустой тратой времени и сил: приличия требовали улыбаться, а приходилось сдерживать гримасу раздражения.
Вместо неуместных пышных торжеств он предпочел короткую, сухую церемонию венчания без лишних глаз, чтобы скорее вернуться к делам, которые и вправду имели для него значение.
Вспомнив опять разговор с Одуванчиком, Алессандро почувствовал, как пальцы вновь непроизвольно сжались в кулаки. Служба в военном флоте приучила терпеть многое, но подобную мерзость князь снести не смог. Нет, любителю «поиграть в Катамита»[207] это с рук не сойдет точно. Пусть не сразу, но расплата настигнет неизбежно. И не будет он достоин носить фамилию Филанджери, если не сведет с этим ублюдочным аррусо[208] счеты самолично.