Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 19)

Филанджери был человеком, для которого внутреннее «я» и собственное видение мира стояли гораздо выше сиюминутных похвал или осуждений. Он осознанно выстраивал свою жизнь в соответствии с собственными принципами, не обращая внимания на то, что подумают о нем другие. Его безразличие к общественному мнению было результатом глубокой уверенности в своей правоте. Он считал, что истинное благополучие заключается не в приобретении одобрения толпы, а в достижении собственных целей и сохранении внутренней свободы. Это было не упрямством или тщеславием, это было проявлением независимого и сильного духа, способного идти своим путем, не оглядываясь на мнение толпы. Именно это определяло его жизненный путь и сделало его таким, каким он был — самодостаточным, независимым и свободным.

Отец Алессандро был из числа тех людей, кого в Неаполе обычно называют «нзисто»[191]. Его младший сын, став взрослым, пополнил ряды этой категории мужчин. Так же, как и его родитель, новый князь ди Сатриано и ди Арианиелло держался в стороне от высшего света. Он смотрел на аристократический бестиарий[192] взглядом стороннего наблюдателя, преимущественно сверху вниз. Любые контакты с ним вызывали брезгливость. Филанджери всякий раз морщился при этом, будто наблюдал дешевое представление в менажерии[193]. Отпускал желчные комментарии, которые не скрывали неприязнь и чувство собственного превосходства.

Но даже отстраненность не смогла уберечь Алессандро от контакта с самым мерзким представителем насквозь прогнившего бомонда Неаполитанского королевства.

Филанджери как раз готовился ехать в церковь на венчание, когда мажордом, с лицом, в коем угадывалось смутное беспокойство и неприязнь к пришедшему в палаццо визитеру, сообщил, что его светлость князя безотлагательно желает видеть герцог ди Баньяра и Баранелло. Алессандро приподнял бровь: что могло понадобиться от него самодовольному Одуванчику?

При их случайной встрече в Палаццо Реале князь ди Патерно показался ему человеком малоприятным, но безобидным — из породы светских любителей щегольнуть остроумной фразой, за которой прячется пустота. Тех самых, кто каждое слово преподносит с той же грацией, с какой танцор ведет партнершу по залу. Но рассказы мачехи добавили к этому портрету грязных красок, и теперь Алессандро был готов ко всему.

Если бы он знал причину визита заранее, то, пожалуй, приказал бы мажордому захлопнуть двери перед носом этого сладкоголосого мерзавца.

Герцог вошел в гостиную с выверенной неспешностью, будто выплывал на сцену Королевской оперы. Витиевато поздоровавшись, перешел к цели визита:

— Ваша светлость, до меня дошли слухи, что нынче собираетесь принести себя в жертву на алтарь величия вашего рода. Уверен, полагаете, что иного выхода нет, что честь требует исправить… хм… Скажем так: всё то, что натворил наш бедный Джулиано.

Одуванчик сделал паузу, позволив словам, как летучим пушинкам, осесть в воздухе, и добавил с мягкой усмешкой:

— Но, уверяю вас, выход есть всегда. Даже из самых… щекотливых положений. Главное — знать, в какую дверь выйти, чтобы она не захлопнулась за вами с грохотом скандала. Как говорила Нинон де Ланкло[194]: «Le plus grand art, c’est de se retirer en laissant la porte entrouverte et les bouches des médisants closes. — Величайшее искусство — удалиться, оставив дверь приоткрытой, а рты злословящих закрытыми».

Герцог неторопливо извлек из внутреннего кармана аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги. Едва заметным движением головы указал на него и произнес:

— Это прощальное письмо вашего старшего брата.

Он развернул послание и протянул его Алессандро.

— Прошу вас, прочтите. А потом обсудим, стоит ли добровольно совать голову в петлю брака, который, смею предположить, чужд вам так же, как и мне самому.

Филанджери взял письмо. Одного взгляда на ровные строчки с наклоненным влево почерком хватило, чтобы узнать руку Джулиано. Сомнений не было — это послание действительно было написано старшим братом. И, как сказал Одуванчик, оно было предсмертным.

Алессандро ощутил внезапный, почти физический толчок внутреннего волнения — то странное, холодное и одновременно обжигающее чувство, которое охватывает каждого, кто неожиданно получает весточку из мира, куда путь для живых закрыт. На миг показалось, что тонкая бумага в руках сделалась тяжелее, а воздух вокруг — гуще и плотнее. Слова послания еще не были прочитаны, но сама возможность прикоснуться к последним мыслям покойного уже обжигала пальцы.

Алессандро невольно задержал дыхание, вслушиваясь в тишину, будто ожидая, что написанное озвучит голос Джулиано — пусть такой же раздраженный, как и прежде, но всё же живой. А потом заскользил глазами по строчкам:

Неаполь,

7 октября (память святых мучеников Серджио и Бакко)

Год Господень 1770

Милостивый, горячо и преданно любимый друг,

Пишу тебе, быть может, в последний раз, ибо не нахожу ни в себе, ни в окружающем мире сил продолжать сей фарс, именуемый моей жизнью. Ты вошел в нее тогда, когда я еще верил в привязанность, дружбу и скрытую от злых глаз радость союза — духовного и телесного. Ты стал для меня тем, чем для утопающего является спасительная лодка в штормящем океане. Твой отказ от нас — словно тяжелый жернов на моей шее, тянущий меня на самое дно.

Я отдал тебе всего себя: свое ущербное тело, жаждущее тепла, свое имя, состояние и то немногое, что еще оставалось от моей чести. Ты приучил меня к запретным радостям, что делали мои ночи не столь пустыми. Твой смех всё еще звучит в мыслях, а мое тело хранит память о твоих ласках.

Как же я был глуп, полагая, что рука, некогда обнимавшая меня, удержит и в час беды. Теперь я один. Долги, подобно железным цепям, душат мою шею. Опий более не утешает, а лишь напоминает о тебе и твоем запахе.

Я решил покинуть этот мир в день памяти святых мучеников Серджио и Бакко[195] . В их древних житиях сказано, что они были связаны не только товариществом, но и особыми узами, которые мучители пытались выставить на посмешище. Оба, прежде чем принять смерть, были вынуждены шествовать перед народом в женских одеяниях, терпя всеобщее осмеяние. Но они выдержали позор, остались верны друг другу и Господу — и вместе приняли мученическую кончину. Я надеюсь, что они приютят мою душу и будут молить за меня Господа, как за заблудшего брата своего.

Я ни в чем тебя не виню: стать игрушкой в твоих руках было моим собственным выбором. Пишу лишь для того, чтобы сказать: я благодарен тебе. Ты сделал мою жалкую жизнь гораздо счастливее. Подарил мне минуты несказанной радости; пусть они и были куплены дорогой ценой, но в них я ощущал себя живым и любимым.

Прощай, Сильвио. Да хранит тебя Господь, и да помянешь меня без насмешки, но с любовью.

Закончив чтение, Алессандро медленно, почти бережно, свернул лист бумаги и протянул его Одуванчику. Предсмертное письмо брата оставило в его душе странный осадок — смесь скорби и раздражения, сострадания и возмущения.

Он чувствовал жалость к Джулиано, к его слабости и отчаянию, но вместе с тем — злость на брата за то, что тот позволил довести себя до края гибели. В этих строчках было всё: и признание в любви, и исповедь грешника, и мольба о понимании, и прощение… Но оно не могло изменить главного — брата уже нет, а его долги, позор и последствия суицида легли на его, нового князя ди Сатриано и ди Арианиелло, плечи.

Алессандро окинул визитера цепким, изучающим взглядом. Интересно, сколько ему? Одуванчик явно моложе Джулиано. Черты его смазливого лица слишком женственны, ухоженность и изысканность манер делают князя ди Патерно похожим скорее на дорогую куртизанку в возрасте, чем на мужчину.

Каким же непостижимым образом этот светский пустоцвет сумел приручить и подчинить себе брата? Неужели постельные утехи способны иметь такую власть над человеком? Или дело не в плотских удовольствиях, а в том, что он сумел подарить Джулиано желанную иллюзию — чувство, будто тот любим, принят и нужен, пусть даже в такой, запретной и всеми осуждаемой форме?

Алессандро невольно задумался: до какой же степени сердце способно обманывать разум? Неужели, потеряв объект желания, человек утрачивает и волю к жизни? Может ли тоска по ответным чувствам довести до безумия и добровольного ухода из мира живых? Пример брата убеждает: самые губительные страсти прорастают из банальной, но неутолимой жажды любви и тепла. Жажды, что, подобно медленной отраве, превращает даже самого крепкого и внешне несокрушимого мужчину в беспомощное, беззащитное существо — столь же уязвимое, как и путник в пустыне без воды и еды.

Князь отвел взгляд, чтобы не дать Одуванчику уловить свои мысли.

— Ну? — произнес Филанджери холодно, после чего вновь взглянул прямо в глаза князю ди Патерно. — Вы показали мне письмо брата. И что дальше?

Одуванчик чуть склонил голову. Убирая письмо в карман жюстокора, неуместно сладко улыбнулся.

— Теперь, ваша светлость, — произнес он вкрадчиво, — поговорим о том, как вам вынуть голову из петли, которую сами себе хотите накинуть на шею.

Князь ди Патерно с ленивой грацией окинул взглядом гостиную, после чего обратился к хозяину палаццо:

— Если позволите, я хотел бы присесть.

Алессандро, не утруждая себя светской любезностью, скривился.