Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 18)

Чтобы ускорить это досадливое дело, князь ди Сатриано и ди Арианиелло был готов даже дать брачное объявление в газеты или разместить его на новостных листках, распространяемых стриллоне[177] на улицах, однако мачеха предложила поступить иначе. Она дала ему адрес некоего синьора Джакомо Масколини — паранинфо[178] — свадебного посредника, который гарантировал заключение выгодного брака.

Им оказался невысокий, но подвижный мужчина с живым, цепкими взглядом, в котором постоянно мелькала насмешливая искра, словно он всегда знал чуть больше, чем говорил. Узкое лицо, тонкий, хищный нос и парик «шансельер»[179] цвета соли с перцем делали этого типа похожим на коршуна. Когда Масколини говорил, его губы растягивались в мягкую, почти дружелюбную улыбку, но глаза выдавали: эта улыбка — лишь часть затеянной им игры.

Брачный посредник взял на обдумывание задачи неделю, после чего предложил Филанджери на выбор три кандидатуры. Нанеся всем троим скоротечные визиты, князь ди Сатриано и ди Арианиелло оглядел претенденток на роль супруги с беспристрастностью опытного коневода. Он оценивал каждую кандидатку по тем же критериям, что и покупатель… племенную кобылу.

В конечном итоге выбор Алессандро пал на Лукрецию Пьерину — молодую вдову богатейшего негоцианта Бернардо Гуидо Сильвестри.

После истечения официального траура неаполитанская вдова, впрочем, как и вдова испанская, могла начать носить более яркую или дорогую одежду, позволять себе украшения, появляться в обществе: на балах, праздниках и в театре. Это воспринималось как сигнал, что она снова доступна для сватовства. Иногда вдовы символически меняли вуаль с черной на фиолетовую, что означало конец строгого траура. Они начинали чаще появляться в церкви и на общественных мероприятиях. Это было почти официальным приглашением к ухаживаниям. Наверное, поэтому слова паранинфо: «Синьора Сильвестри уже сняла траур и надела улыбку» — Алессандро понял так, как и следовало: вдова готова к новому браку.

Тридцатилетняя Лукреция, унаследовавшая состояние покойного супруга-рикконе[180], получила долю в его торговой империи и весьма внушительное состояние.

Конечно, ее происхождение (она являлась дочерью купца) оставляло желать лучшего, но огромное приданое перевешивало этот недостаток. Оно-то и сыграло для Филанджери решающую роль. Неплохим бонусом к приданому явилось то обстоятельство, что Лукреция Пьерина, в отличие от других кандидаток, понимала и немного говорила по-французски, была образована и весьма недурна собой.

Увидев ее, Алессандро решил, что слова брачного посредника: «Это не женщина — это меласса[181]» — и в самом деле имеют под собой веское основание. В Испанской армаде о подобных особах, чей внешний вид производил эффект не меньший, чем появление тяжелого линейного корабля, восторженно восклицали: «Una mujer de bandera![182] — Это флагманская женщина!». Округлые груди вдовы Сильвестри выступали из лифа платья, словно два восходящих небесных светила, показавшиеся над горизонтом. Эти «литавры Купидона»[183] были всем аристократкам на зависть. «На кормилице будущих детей можно будет точно сэкономить, — подумал Алессандро не без иронии. — Этой грудью можно выкормить целый выводок будущих Филанджери Ла Фарина». И без широкого панье под юбками было видно: с такими бедрами проблем с материнством у этой женщины не будет точно.

Алессандро прямо-таки услышал в своей голове восхищенное О’Рурка: «She’s a fine vessel, with a quarterdeck worth saluting and a forecastle fit for a king. It’d be a damn shame to sail past a fine ship like that without boarding! — Прекрасное судно с кормой, достойной салюта, и передней частью, которая годна даже для короля. Было бы чертовски стыдно пройти мимо такого, не взяв его на абордаж!»

Масколини поведал, что в предыдущем браке Лукреция Пьерина сумела выносить сыновей-близнецов, но из-за ошибки повитухи, младенцы не смогли увидеть белый свет. Неправильное ведение трудных родов привело к их асфиксии, так как пуповина обвилась вокруг шеек новорожденных, затруднив дыхание в столь критический момент. И эта трагедия лишь еще больше усилила настроенность синьоры Сильвестри на продолжение рода.

Наверное, именно поэтому вдова купца не стала долго раздумывать над предложением руки и сердца. Буквально в тот же день ответным письмом она выразила свое согласие. Единственная оговорка, которую она сделала, состояла в желании носить титул principessa[184].

Алессандро не имел против этого серьезных возражений, и всё же женитьба на женщине, принадлежащей к купеческому сословию, имела свои подводные камни. Хоть устав рода князей ди Сатриано и князей ди Арианиелло не содержал явных запретов на браки с низшими сословиями, но Филанджери в любом случае следовало обратиться за разрешением на подобный брак к королю. Да и ношение его будущей женой титула вежливости было возможно лишь с соизволения монаршей особы.

Алессандро знал, что отец Фердинанда, бывший король Неаполя, а ныне испанский монарх Карлос III, рьяно защищает престиж аристократии и частенько предотвращает «осквернение» знатных родов браками с представителями низших сословий.

Брак с женщиной из купечества считался мезальянсом, умаляющим статус князя и его потомков. Король, как верховный правитель и защитник аристократической системы, имел право вмешиваться в такие союзы. Он мог использовать свое право вето, отказав в подтверждении брака или лишив сына князя права наследования титула. Но колоссальное богатство невесты и влиятельность ее прежнего супруга были теми факторами, ради которых король мог сделать исключение.

Филанджери очень рассчитывал на это. На это, а еще на личную заинтересованность Фердинанда IV в нем самом. Король Неаполя был молод. Разбираться во всех заковыристых тонкостях подобного рода браков ему было не с руки. А вот заполучить такого опытного флотоводца, как Алессандро Дамиано Филанджери, ему очень даже хотелось. Поэтому Фердинанд без долгих обсуждений и каких-либо оговорок удовлетворил прошение нового князя ди Сатриано и ди Арианиелло.

Бумагу с разрешением на морганатический брачный союз, наследование титула старшим сыном, рожденным вследствие оного, и дарование личного титула вежливости супруге князя Алессандро получил вместе с ларцом из сафьяна ярко-голубого цвета с монограммой Фердинанда IV. В нем находился монарший подарок — фарфоровый экюэль[185] с позолоченными ручками на золоченном блюдце с королевской монограммой, произведенный мануфактурой Каподимонте[186].

Повертев фарфоровую посудину в руках, Алессандро хмыкнул:

— Отец дарит табакерку, усыпанную бриллиантами, сын — фарфоровый писсадеро[187]. Ну что ж… — он вернул посудину обратно в ларец, — пригодится в каюте, когда шторм утихнет… если, конечно, фарфор переживет качку.

В любом случае Алессандро был благодарен Фердинанду и, в особенности, его супруге, королеве Марии Каролине. Ведь именно с ее подачи амбиции и желание Лукреции будут удовлетворены, а значит, неравный и неодобряемый светом брачный союз свершится. Все нужные бумаги с королевскими печатями он получил. Титул он разменяет на капитал будущей супруги, который пойдет на выплату долгов брата.

При заключении брачного договора Филанджери сделал всё, чтобы прибрать к своим рукам «имущество фартука»[188] и отстоять принцип «мужнина владения»[189].

Алессандро не утруждал себя оказанием невесте знаков внимания. Так было с самого дня их знакомства. Филанджери полагал, что будущая жена должна считать для себя великой честью, что он удостоил ее правом носить светлейшее имя его рода. За это она будет обязана покрыть своими деньгами долги, оставленные его транжирой-братом, один или два раза забеременеть и родить ему здорового наследника.

Обсуждая брачный договор с поверенным Лукреции, синьором Витторе Ранелли, Алессандро настоял, чтобы в документе было четко указано: отношения супругов будут ограничиваться редкими разговорами — преимущественно по делу и еще более редкими выходами в свет. Возлежать с женой он намеревался лишь до момента, когда она понесет. После рождения двух сыновей супруги, по договору, освобождались от исполнения супружеского долга.

Внося эти пункты в текст, поверенный невесты едва сдерживал удивление, тогда как для Алессандро всё это было совершенно естественным. Обоюдная любовь и уважение при коммерчески-филистерском характере брачного союза, по его мнению, — не более чем химера и фантасмагория.

Когда дело с брачным договором было улажено, Джакомо Масколини с удовлетворением потер руки. Это выглядело так, будто он окончил выгоднейшую спекуляцию. Алессандро с брачным посредником был внутренне согласен. Теперь осталось дождаться, когда придут деньги на покрытие долгов или, как выражаются испанские моряки, когда «прибудет призовой флот»[190], который удовлетворит всех займодавцев и заткнет рты злословящим неаполитанским сплетникам.

Впрочем, что-что, а мнение светских болтунов Алессандро Дамиано волновало меньше всего. Он никогда не был зависим от пустых пересудов. Аристократические условности считал бесполезной мишурой, придуманной лишь для того, чтобы занять праздные умы бездельников и любителей сплетен. Его независимость носила не бунтарский, а скорее философский характер.