Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 17)
Шеймус растворялся в дружбе, искренне и без остатка, превращая ее в союз, где одиночество и закрытость становились немыслимы. И хотя Алессандро порой чувствовал себя раздраженным этим нарушением границ, он не мог отрицать, что дружба О’Рурка представляла для него огромную ценность и являлась тем единственным, что заставляло хоть иногда позабыть о своей отчужденности и отстраненности. Шей был из породы тех, кто не просто ломает стены, а возводит мосты, и Алессандро, поначалу неохотно, но шаг за шагом, этот мост преодолел.
Ирония судьбы заключалась в том, что именно Испанское королевство, всегда такое ревностное к своим традициям и подозрительное к чужакам, оказалось для них обоих — неаполитанца и ирландца — той самой кузницей, где закалили, а потом сплавили в один крепкий морской боевой кулак, в алеасион[155], из которого отливают пушки.
Их дружба выдержала пороховой дым вражеских орудий, грозные шторма, сутки напролет в одном трюме во время штиля и подковерные интриги бумажных крыс из морских ведомств. Адмиралы письменных столов[156], подвергавшие всю их корреспонденцию перлюстрации, считали, что макарони[157] и пантанеро[158] не должны управлять таким большим и дорогим кораблем, как «Сан-Хуан-Непомусено». Они с превеликой охотой в любой момент дня и ночи были готовы выписать для них сэдулу-де-ретиро[159] — свидетельство о выходе на пенсию, и большое благо, что король Карлос III такую точку зрения не разделял вовсе.
Но, как оказалось, подковерные игры чинуш не шли ни в какое сравнение с тем, что ожидало капитана Филанхьери у родных берегов. Теперь перед новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло остро встал вопрос: либо искать богатую невесту и с помощью ее денег пытаться восстановить былое благосостояние рода, либо быть готовым натирать голым задом Колонну-делла-Викария[160] во время позорной церемонии дзитабоны[161]. Вместе с высоким титулом Алессандро унаследовал не только «имущество на ветру»[162], но и все долги, которые успел при жизни накопить брат. Алессандро никогда не ощущал себя судном, севшим на мель, а теперь он и впрямь сел на мель в фигуральном и финансовом смысле.
Хоть Филанджери и занимал довольно высокий пост в Испанской королевской армаде, его нельзя было назвать «денежным мешком». Собирание «портретов»[163] никогда не было для него самоцелью.
Конечно, стать «соскребателем стружек», как в аристократических кругах называли обрезчиков[164] монет, ему не грозило. Пусть он и не считался в семье «поросенком святого Антония»[165], но у него было свое аппаннаджио[166]. Наследство, жалование и доход, полученный за время военно-морской службы, позволяли ему жить абсолютно безбедно. Но даже всех этих денег, сгреби он всё, до последнего медяка, не хватило бы, чтобы покрыть все долги брата. А ведь надо было еще гасить проценты и выкупать заложенные Джулиано родовые вотчины.
Учитывая унизительную альтернативу — позорную церемонию банкротства, необходимость женитьбы стала для Алессандро не просто желательной, а императивной. По вине брата его участь — сделаться охотником за состоянием,
Когда отцу стало понятно, что от старшего сына наследников не дождешься, он начал забрасывать младшего письмами с предложением кандидатур на роль жены. Алессандро понял, что все надежды на продолжение рода отец теперь возлагает исключительно на него. И всё же не торопился обременять себя супружескими узами, считая брак «церковной мышеловкой», в которую безвольные глупцы идут безропотно — и, что самое забавное, по собственной воле.
Филанджери с юности был убежден, что все современные браки строятся на взаимном обмане. По крайней мере, брак отца и мачехи был именно таким. Находясь в том возрасте детскости, когда уже начинаешь понимать, что к чему, Алессандро не раз заставал сцену, когда за ломберным столом в их палаццо сходились за игрой в тресетте[167] две пары: отец со своей любовницей, маркизой Виланти и мачеха со своим молодым чичисбеем[168], аббатом Николой Бьязони. И это было абсолютной нормой в их семье. Измена второй половине была возведена в жизненное правило. С возрастом Филанджери понял, что так живет большинство европейских семей. Поэтому, став взрослым, он начал с большим скепсисом относится к институту брака как таковому.
Именно поэтому идею супружества с одной из юных аристократок на выданье Алессандро отверг сразу. Он не намеревался сидеть на суше долго. Пасти молодую жену по светским салонам Неаполя казалось ему невыносимо скучным занятием. Устроив и поправив дела, Филанджери планировал снова уйти в море. Женись он на юной, избалованной, подвергшейся влиянию развращенного света девице — и рогов на голове будет больше, чем апельсинов на дереве. Да и возиться со зморфьозеттами[169] ему было не с руки. С ними мороки больше, чем с гардемаринами на флоте.
К тому же аристократия, некогда сиявшая как звезды на небосводе, теперь угасала, сохраняя лишь тусклые отблески былого великолепия. За громкими именами и знатными титулами, как и в его случае, нередко скрывались тоска по потерянной роскоши да горькие раздумья о том, как поддержать семью на плаву. Долги, словно тени, следовали по пятам многих дворян. Каждый шаг обнищавших аристократов по наборным паркетам светских гостиных всё больше и больше приближал их к той самой печально известной колонне Викария.
И всё же гигантская брешь в фамильном благосостоянии, которую оставил после смерти старший брат, требовала выгодного брачного союза. Это подразумевало наличие изрядного приданого у невесты. И еще. Невеста должна находиться в детородном возрасте, чтобы могла произвести на свет крепкого, здорового и сильного наследника.
Если говорить общо, задача любого аристократического брака — соединить два имени, чтобы укрепить фамильное могущество и увеличить благосостояние. Если громкое имя присоединить к собственному не получалось, то главным фактором в этой сделке становилась выгода. Обанкротившийся аристократ таким союзом приносил в жертву высокородное имя. В свою очередь представители имущей буржуазии, желая составить удачную партию, стремились присовокупить к своему состоянию весомый титул.
Богатые, но неименитые отцы, движимые исключительно честолюбивыми мотивами, с большой готовностью укладывали дочерей на брачное ложе именитых феодалов. Говоря словами Себастьена де Шамфора[170], «превращали их в навоз, удобряющий родовые земли знатных господ». При благоприятном стечении интересов обе брачующиеся стороны получали свой авантаж[171]. Таким образом, брак становился ни чем иным как обыкновенной, юридически оформленной торговой сделкой, формула которой сводится к краткому: «У вас деньги, у нас имя».
Однако в отличие от подлинной торговой сделки, где действия сторон четко регламентируются условиями контракта, подобный брачный союз обычно носил весьма условный характер. По крайней мере, свое будущее супружество Алессандро воспринимал именно так. Скорее всего формула «брака с обменом ключей»[172] будет закреплена в брачном договоре, но именно этим, обещанием придать безродной супруге статуса, обязанности мужской стороны, скорее всего, и ограничатся. Принесенная новым князем ди Сатриано и ди Арианиелло жертва, по его мнению, должна освободить от прочих обстрикций в отношении будущей жены.
Так что, если раньше любая мысль о браке была сравнима для Алессандро с «прогулкой по доске»[173], то теперь и в самом деле предстояло пришвартоваться к семейной пристани: продать свой княжеский титул за дорого и приниматься за «деланье ножек для детских чулок»[174].
Рыжеволосый здоровяк с Острова трилистников[175], рассказывал как-то, что английские виноделы для осветления, стабилизации и предотвращения скисания вина используют так называемый
Поразмыслив, Филанджери поручил мачехе подыскать ему в кратчайшие сроки несколько кандидатур на роль невесты, а сам обратился к Неаполитанскому королю Фердинанду IV с прошением о разрешении на морганатический брак.
Лудовика Бернадетта, действуя с практичностью опытной свахи, предложила на выбор несколько девушек, но Алессандро всех отверг. Девицы были слишком молоды и недостаточно богаты. По большому счету ему было всё равно, кто станет супругой: засидевшийся в девках синий чулок[176], набожная вдова с детьми, торговка специями из Палермо, дочь мздоимца-таможенника, сицилийская сарацинка или ростовщица-иудейка. Лишь бы она была способна к чадородию и имела значительное состояние, которое с лихвой покрыло бы все долги брата.
Впрочем, внешность всё-таки тоже имела значение. Ложиться в постель с уродиной или толстухой Филанджери не хотелось. Это противоречило бы природному чувству прекрасного, которое не смогли в нем задавить суровые военно-морские будни.