Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 16)

— Никогда и ничего не анализируйте, только констатируйте! Не усложняйте, не рассуждайте, не задавайте вопросов «почему» и «зачем», не ищите мотивы и скрытые смыслы, не стройте догадки — принимайте всё как данность и действуйте! — вещал им профессор кафедры навигации. — Позже, когда придут опыт и знания, будет время для анализа. А пока — учитесь точности, четкости и быстроте реагирования.

— Возьмите себе за правило выслушивать всех, прислушиваться к тем, кому доверяете, но решение всегда принимайте сами!» — вторил ему маэстро тактики и стратегии на море.

Взрослея, Алессандро поставил перед собой цель отжать и отцедить из характера всю патоку. Род его занятий поставленной цели благоволил. Один из наиболее уважаемых им преподавателей, маэстро фехтования и оружейного дела, сказал как-то:

— У вас, Филанхьери, отличный голос. Такие обычно называют «голосом с мясом». Ваша задача в этом «мясе» обнаружить «кость». Вы должны научиться говорить так, чтобы каждое слово, даже самое тихое и, на первый взгляд, нейтральное было равносильно непреложной команде.

Довольно скоро в гардемарине Филанхьери не осталось места ни альтруизму, ни благодушию, ни мягкости, ни добросердечию. Для него не существовало полутонов. Только черное и белое. И никак иначе. Он во всём хотел определенности. Никогда и никому ничего не доказывал. Всегда был самим собой, шел напролом, без особых усилий вынуждая всех окружающих считаться с собой.

О нем говорили: «Он служит „как древний римлянин“ — ради славы и любви к бранному делу». Его исключительный ум и легко дававшаяся военная карьера способствовали формированию властности и убежденности в собственной исключительности. Признанные авторитеты ограничивались всего лишь тройкой — пятеркой имен.

Те, кто хоть раз имел дело с капитаном Филанхьери, знали: его отличает мизантропическая желчность и едкий сарказм. Скупость его эмоций была столь велика, что ей мог позавидовать самый прижимистый ростовщик. К духовной сфере жизни Алессандро Дамиано относился с холодным скепсисом, предпочитая рассуждать о земном, а не о возвышенном.

Его команда звала его «галетой, которая не размокает». Такие галеты моряки ценили больше хлеба — они не плесневели и могли храниться бесконечно долго. Но чтобы съесть такую галету, требовалось долго размачивать ее в вине, бульоне или даже морской воде. Лишь пропитавшись, она становилась мягкой и доступной для зубов. С Филанджери всё было иначе — он оставался тврд душой и волей настолько, что размягчить его не могло ничто и никто.

Капитан «Сан-Хуана-Непомусено» всегда был строг с подчиненными. В этом смысле он разделял мнение Тиберия: «Oderint, dum probent. — Пусть ненавидят, лишь бы поддерживали»[146]. Алессандро привык к тому, что его слово сродни приказу. Оно требует полного подчинения. Филанджери никогда не разбрасывался словами. Сказал — все сделали то, что требовалось. По-другому не бывало.

Капитан знал, что на корабле его за глаза величают El Esfireno — Барракудой[147]. Алессандро против такой клички не возражал. Барракуда — один из самых сильных и быстрых хищников моря, она молниеносно атакует, не знает пощады и всегда выходит победителем в схватке.

Эта рыба известна своей жестокой натурой, острыми зубами и агрессивностью. Капитан Филанхьери тоже был известен как человек твердый, не терпящий возражений, способный на резкие решения и суровые наказания. Как и барракуда он не отступал от цели. Был упрям, целеустремлен и умел держать команду в ежовых рукавицах.

Внешность Алессандро также способствовала прилипанию этого прозвища. Он отличался острым, режущим, как нож, взглядом и точеными, резкими чертами лица. Его походка и поведение на палубе напоминали движения морского хищника на охоте.

В эпоху, когда мужчина-дворянин всё чаще напоминал игривую кокетку, переодетую в мужской наряд, когда галантные, надушенные, нарумяненные и напомаженные гедонисты дефилировали по помпезным залам в штанишках пажей, капитан Филанхьери решительно выпадал из этого модного строя. Его нельзя было спутать с подобными изнеженными созданиями и разряженными альковистами[148]: от него буквально на расстоянии разило мужской силой и суровой, грубой брутальностью.

Филанджери «поцеловал бычью шкуру»[149] в шестнадцать лет, а в двадцать два — уже стоял на капитанском мостике военного фрегата. Продвижение по службе и повышение в чине давалось ему легко. Испанской королевской армаде Алессандро Дамиано был обязан многим. Она сформировала его как личность, закалила характер, научила выносливости и внутренней дисциплине. Опыт долгих морских кампаний приучил к терпению, умению быстро принимать решение в опасных и непредсказуемых обстоятельствах. Он научился разбираться в людях, управлять большой корабельной командой, находить подход к самым разным характерам: от простого матроса до опытного офицера.

Команда корабля знала, что капитан Филанхьери не только видит их всех насквозь и, клеймя взглядом, дает прозвища, которые прирастают к человеку, как вторая кожа, не только отдает распоряжения таким голосом, которому невозможно не подчиниться, но, случись что, он встанет горой за любого члена команды, порвет глотку за любого подчиненного.

Флот сделал его настоящим стратегом. Дни и ночи, проведенные за картами и навигационными приборами, развили острый ум, наблюдательность и способность просчитывать последствия каждого шага. Филанджери приобрел уважение и безграничное доверие подчиненных не столько благодаря строгой требовательности, сколько личностным качествам: смелости, хладнокровию, искусству командовать не страхом, а примером.

Он слышал, как за спиной о нем с почтительным уважением говорят: «Don Capitán abraza su espada como el diablo a la bruja. — Дон Капитан обнимается со своей шпагой, как дьявол с ведьмой» и «Nuestro Lobo de Mar tiene el hígado de aleación. — У нашего Морского Волка печень из пушечного металла»[150].

Подчиненные офицеры также глубоко уважали адмирала. Между собой они дали ему прозвище Гвайякан[151] — «железное дерево», ибо знали: этот человек справится с любыми невзгодами, выдержит самые суровые испытания и не согнется под чужим давлением. За все те годы, что он «топтал алькасар»[152], на его стол ни разу не легла петиция с «подписью без головы»[153], — матросы и офицеры оставались беспрекословно преданы своему командиру.

Служба научила его ценить честь, долг и верность флагу, а также стойко переносить испытания: и штормы, и долгие месяцы вдали от дома, и отчаянные сражения. Он стал человеком, для которого слово офицера было законом, а долг перед Короной — смыслом жизни. Всё это сделало из него не только искусного моряка, но и настоящего лидера, способного вести за собой людей в самые опасные морские схватки.

Но больше всего годы, проведенные в море, Алессандро благодарил за то, что они позволили ему познать цену настоящей мужской дружбы. Именно там, в Испании, судьба свела его с Шеймусом О’Рурком, который, несмотря на без малого пятилетнюю разницу в возрасте, стал не просто другом — братом, точнее, старшим братом, пусть не по интеллекту и статусу, скорее по житейской мудрости и духу.

Но даже наличие близкого друга не могло изменить капитана Филанхьери в главном: он неизменно оставался единоличником. Даже в быту сохранял странную, почти показную независимость: заказывая фарфоровые сервизы, он всегда выбирал солитер[154] — наборы, рассчитанные на одну единственную персону.

Это было не столько проявлением высокомерия, сколько следствием эгоизма, доведенного до грани утонченной привычки. В этом выборе была вся суть Алессандро: его жизнь — это личная территория, на которую не допускал никого, даже самых близких. Одиночество было частью его натуры, его внутреннего мира, где он возводил границы, за которыми оставался только он и его мысли. Сервизы солитер являлись символом этой отчужденности, желанием оставаться наедине с собой, даже когда рядом был друг.

Но надо хорошо знать Шеймуса О’Рурка, чтобы понимать: он никогда не смирился бы с таким положением дел. Ирландец медленно, но настойчиво сдвигал и рушил внутренние барьеры, которые капитан Филанхьери так тщательно возводил вокруг себя.

Шей был человеком, для которого дружба значила гораздо больше, чем простое общение или обмен любезностями. Товарищество было для него единением душ и сердец, глубоким и искренним союзом, где не оставалось места для горделивого одиночества. Рыжий умел проникать туда, куда не допускали других. Он был ветром, который незаметно скользит сквозь щели, чтобы наполнить комнату свежестью.

Приятель знал, когда лучше промолчать, а когда прорваться сквозь молчание, как корабль через штормовые волны. И хотя Алессандро всякий раз пытался удерживать его на расстоянии, Шеймус не сдавался. Он был слишком живым, слишком открытым, чтобы позволить другу замкнуться в своей эгоистичной независимости.

Ирландец мог запросто подойти к столу капитана, накрытому сервизом солитер, без лишних слов пододвинуть к себе тарелку с закуской и пальцами ухватить с нее ломоть сыра или хамона. Ему не нужно было говорить: «Твоя личная территория — теперь наша общая земля», его дружеское обращение делало это за него. И такое поведение не было навязчивым. Оно было естественным, как дыхание, как сама жизнь.