Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 15)
Как только тело князя ди Сатриано и ди Арианиелло было предано земле, в дом почти сразу же, будто почуяв легкую добычу, голодной, хищной стаей нахлынули «долговые псы»[127] — приставы, ростовщики и прочие кредиторы. Они являлись один за другим, словно стервятники, слетавшиеся на запах падали. С неумолимой настойчивостью осаждая двери палаццо Филанджери, все эти падальщики требовали расплаты и предъявляли долговые расписки, залоговые письма и непогашенные векселя.
В доме воцарилась атмосфера тревоги и униженного ожидания. Слуги шептались в коридорах, избегая встречаться глазами с новым хозяином и господином, а мачеха Алессандро то впадала в беззвучные слезы, то срывалась на истерику и крик. А после, смирившись, безучастно наблюдала за тем, как фамильные сокровища: картины, серебро и другие ценные вещи — одно за другим, постепенно перекочевывают из дома под крыло к Мадонне на Пиньясекке[128]. Там на одноименном рынке находился самый крупный в Неаполе ломбард, приютивший немало фамильных реликвий разорившейся знати. Почти всё имущество Филанджери было пущено с молотка в попытках хоть как-то укротить алчную свору, желающую вернуть свое.
Алессандро, пытаясь понять, как одна из богатейших фамилий Неаполя дошла до грани разорения, пытал Лудовику, но та лишь твердила, что во всём виноват некий князь ди Патерно, близкий приятель Джулиано, который совершенно заморочил покойному голову, «утянул во грех» и пристрастил к пагубной привычке — курению опиума[129], приведшей «бедного мальчика» к такому печальному финалу.
По мнению Лудовики, этих двоих связывали не только дружеские, но и иные отношения, «грешные», о коих «не принято говорить среди праведных христиан». Джулиано Лучио был, по ее словам, слаб характером, с «рукой из воска»[130]: на все просьбы этого самого ди Патерно ее старший пасынок отвечал лишь «да и аминь»[131].
Из плаксивых рассказов мачехи вырисовывалась безрадостная картина произошедшего. Как Алессандро понял, всё это началось в последний год «сухой смерти»[132] отца. Именно тогда Джулиано стал окружать себя пожирателями денег и охотниками на простофиль. Он щедро покрывал всевозможным проходимцам «расходы на удачу» и выделял авантюристам «капитал на поиски»[133].
— Мальчик не был виноват в том, что у него «дырявые руки», — твердила Лудовика и тут же пеняла на Джулиано: — Твой брат подписывал векселя с той же легкостью, что и уплетал французские пирожные.
Из слезных причитаний мачехи Алессандро понял одно: пока отец всё глубже погружался в интеллектуальные сумерки, брат со скоростью восходящего солнца прожигал семейное состояние. Именно в те дни в жизни Джулиано Лучио появился Сильвио Пеллико, герцог ди Баньяра и Баранелло, князь ди Патерно. «Возникший словно из преисподней», будто бы «присланный самим Асмодеем»[134], он преследовал одну лишь цель: опутать «бедного мальчика» паутиной запретных страстей, выманить у него как можно больше денег и окончательно лишить здравого смысла.
Тесное общение с этим «демоном-искусителем» привело к тому, что старший брат оказался «заложенным не по локоть даже — по самую шею, до самых костей». Дошло до того, что в Неаполе после смерти отца нового князя ди Сатриано и ди Арианиелло стали в шутку титуловать «князем долгов».
А дальше… Долговые неприятности Джулиано Лучио росли, как снежный ком. Вокруг него быстро собралась целая свора хапуг: шакалы-ростовщики и алчные кредиторы, жадные до чужого добра. Потворство пагубным привычкам и безрассудным авантюрам привело брата к тому, что он «пробил дыру в днище фамильного корабля»[135], поставив на карту не только свое будущее, но и честь всего рода.
Но если Лудовика Бернадетта только подозревала Джулиано в мужеложестве, то Алессандро сразу же поверил в это, ибо догадывался о возможной причине склонности брата к запретной форме любви.
Джулиано Лучио был старше Алессандро на восемь лет. Он являлся наследником титула и всегда смотрел на младшего сверху вниз, считал его несмышленым мальчишкой и никогда не стремился к сближению. С отцом у Джулиано отношения складывались тоже непросто. Еще будучи ребенком, Алессандро не раз становился невольным свидетелем их бурных ссор. Он до сих пор помнил, как однажды отец с яростью выкрикнул старшему сыну: «Ты только и мечтаешь о том, чтобы твоего старика поскорее положили на плечи!»[136] — и ответ Джулиано, прозвучавший холодно и жестко: «Твоя смерть была бы самой легкой расплатой за тот вред, который вы с матерью мне нанесли».
Тогда эти слова поразили Алессандро своей жесткостью и вызвали в душе возмущение, но лишь годы спустя, на пороге совершеннолетия, он начал догадываться о подлинной причине той горечи, что сквозила в голосе брата при этих словах.
Алессандро тогда только-только окончил обучение в академии гардемаринов и перед первым длительным морским походом приехал на короткую побывку домой. Его приезд в родные пенаты совпал со странной немощью Джулиано. Причина длительного уединения старшего брата в спальне поначалу оставалась для Алессандро загадкой, но накануне возвращения в Кадис он случайно подслушал откровенный разговор между отцом и призванным знаменитым хирургом, который, как выяснилось, незадолго до этого провел Джулиано операцию.
Оказалось, что брат с рождения страдал тяжелым анатомическим дефектом: у него было всего одно яичко, и то — неправильно сформированное, деформированное, грозящее тем, что наследник титула станет «веткой без плодов»[137], способной только на «сухие выстрелы»[138]. Кроме того, Джулиано мучила укороченная уздечка — порок плоти, способный обернуться настоящей пыткой для мужчины при близости с женщиной. Природа будто посмеялась над его мужественностью, добавив к этому недугу фимоз[139] и легкое искривление полового члена. Каждая попытка познать физическую любовь превращалась для него не в источник наслаждения, а в мучительное испытание, что делало саму мысль о брачном ложе источником постоянного страха.
— Сие несовершенство плоти, — пояснял призванный отцом лекарь, — неизменно приводит к излиянию семени прежде означенного природой часа, лишая мужчину не только сладости соития, но и самого ощущения собственной состоятельности.
Операция, проведенная лучшим хирургом королевства прямо в покоях палаццо, должна была избавить Джулиано от мучительного изъяна, но, увы, не принесла облегчения. Рубцы лишь усилили боль. Физиологический ущерб остался, а вместе с ним — унизительное ощущение собственной неполноценности, обида и злость, которые Джулиано год за годом копил внутри, кляня Судьбу и невольно вымещая свою боль на близких.
Именно тогда Алессандро понял, что за жесткими словами Джулиано скрывалась неутолимая тоска по тому, в чем природа отказала ему с рождения, — возможности быть полноценным мужчиной и продолжателем рода. Старший брат, который должен был принять титул от отца, прекрасно понимал, что он лишь временный его хранитель, что все надежды семьи на продолжение рода возлагаются не на его «древо жизни»[140].
Алессандро тогда подумал: еще неизвестно, какая ярость обуяла бы его самого, доведись пополнить ряды тех, кого в портах Кадиса презрительно именовали
Осознав рассказы мачехи, новый князь ди Сатриано и ди Арианиелло отчасти понял мотивы погибшего брата, понял его боль, безысходность и одиночество, толкнувшие Джулиано в руки того, кто решил воспользоваться его отчаянным положением. Но, понимая это, Алессандро не переставал злиться на почившего родственника. Ведь именно из-за него, Джулиано, ему, новому главе рода, предстояло каким-то образом восстанавливать утерянное достоинство семьи, идти на непростые жертвы, дабы ликвидировать проблемы, грозящие разрушить веками выстраиваемую репутацию.
Для него самоубийство брата и последовавшее за этим множественное взимание долгов стало крайне непростым испытанием. Каждый день приносил новые требования, угрозы, скандалы, ложащиеся несмываемым пятном на родовой чести. Над фамилией Филанджери всё плотнее сгущался мрак разорения и позора. Нужно было действовать и действовать безотлагательно, чтобы не оказаться сидящим голой пятой точкой на стылой земле[142].
Мачеха несколько раз сигнализировала Алессандро в Испанию о том, что дела с фамильным состоянием из-за разгульного образа жизни Джулиано обстоят далеко не лучшим образом, однако капитан Филанджери игнорировал послания. Всё, что в те дни его занимало, было море. Понять, какую непоправимую ошибку допустил, Алессандро смог лишь тогда, когда вернулся в Неаполь. Семейные дела оказались жутко запущенными, отцовское наследство промотано, принадлежащие семье земли под Салерно и Понтеканьяно заложены, долгов было не сосчитать. Благодаря братцу, морскому офицеру Алессандро Дамиано Филанджери впервые в жизни грозило оказаться в «черной книге»[143].
В Испанской королевской армаде репутация человека определяла всё. «Тот, кто однажды заслужил хорошую репутацию, может помочиться в кровати и сказать, что это пот. И ему все поверят!», — это было первое, что внушил будущим гардемаринам в военно-морской академии пресептор[144]. Именно поэтому Филанджери с двенадцати лет жил «как Бог велит и Устав предписывает»[145].