Ана Менска – Фьорелла. Закон любви. Часть 1 (страница 14)

Но сердце, как обычно, не слушало разум. Оно тянулось к тому, что ему было жизненно необходимо, к тому, кто вдохновлял и мотивировал, кто делал дни жизни яркими, запоминающимися, интересными. Виконт Моразини был лучом солнца в не слишком радостной жизни, магической искрой, разжигающей в ней горение. Его интеллект, его тонкий юмор, его душевность, искренность и сердечность — всё это было лучшим лекарством от тоски и одиночества, которые грозили затопить ее.

Фьорелла думала обо всём этом, блуждая глазами по строчкам брачного договора. Назначенный день венчания неминуемо приближался. А это означало, что под этим обязательным документом должна быть, наконец, поставлена тетина подпись, после чего ей придется начинать подготовку к свадьбе.

Девушка не вчитывалась в сухие и заковыристые юридические формулировки. Зачем? Внутренним чутьем она ощущала, что все они будут выстроены так, чтобы максимально защитить ее интересы. По-другому виконт Моразини не поступил бы, не в его это характере. А потому доверие к нему как адвокату у Фьореллы было абсолютным, глубинным, рождавшим в ней спокойствие, сравнимое с гладью горного озера, отражающего своими водами бездонное летнее небо.

Юная синьорина Сильвестри прекрасно знала, насколько по-доброму относится к ней синьор Витторе. Врожденное рыцарство виконт обязательно выплеснет на страницы юридического документа. С его перфекционизмом, с его максимально ответственным отношением к делу, можно не сомневаться, он продумает все детали. Каждая фраза, каждая формулировка контракта будут проработаны до мелочей и отшлифованы, словно драгоценные камни.

От собственных мыслей девушку отвлек голос сидящего рядом мужчины:

— Синьорина Фьорелла, вам всё понятно? Или, может быть, какие-то отдельные места документа требуют разъяснения?

— Нет-нет, ваше сиятельство. Вопросов нет. Мне всё понятно.

Витторе Жиральдо скривился.

— Вы опять?

— Что опять? — не поняла вопроса Фьора.

— Опять обращаетесь ко мне так официально. Я же просил забыть о моем титуле. Я ваш поверенный, и мы давно стали добрыми друзьями. Это главное. Если уж так хочется отгородиться от меня всеми этими вежливостями, добавьте к моему имени слово «синьор». Это уж я как-нибудь стерплю.

Девушка смущенно улыбнулась.

— Хорошо, синьор Витторе. Я сделаю так, как хотите.

— Я предпочел бы, чтобы этого хотели вы сами.

Фьорелла смутилась еще больше. Она решила сменить тему. Взяв в руки последнюю страницу документа, произнесла:

— Я вижу, что мой жених уже поставил подпись под договором. Как я понимаю, дело осталось за малым: нужна лишь тетина подпись — и моя судьба будет определена.

Фьорелла Паломма перевела взгляд на лицо виконта. В глазах Витторе Жиральдо неожиданно вспыхнуло нечто такое, что отозвалось взволнованным биением сердца в ее груди.

— Синьорина Фьорелла… — тихий, бархатистый голос Витторе Жиральдо неожиданно дрогнул и просел. — Милая, дорогая… — его мягкая теплая ладонь накрыла кисть ее руки, покоящейся на столешнице.

Взгляд Фьоры упал на белые пятнышки на своих ногтях. Сегодня утром нянюшка сказала, что это «звездочки удачи»[123] и они к добру. «Неужели и правда сейчас всё изменится к лучшему?» — подумала она с внезапной надеждой.

Виконт так и не успел произнести то, что собирался. Слова, которые она каким-то внутренним чутьем уже определила как чрезвычайно важные, способные полностью изменить ее судьбу, так и не прозвучали, потому что в эту самую секунду, разрушив хрупкую гармонию момента, двери гостиной распахнулись, и вошли двое: тетка Фьореллы и… ее новоиспеченный супруг.

Лицо женщины, облаченной в роскошное, вычурное платье, сияло безудержным счастьем и самодовольством. Лицо мужчины, словно застывшая маска, оставалось абсолютно непроницаемым, но было заметно, что оно не выражает и толики чувств своей дражайшей половины. Единственные эмоции, которые на нем можно было считать, — недружелюбие и отчужденность.

Новый супруг Лукреции с первого же взгляда привлек к себе всё внимание Фьоры. Его появление мгновенно заполнило собой всю гостиную. В мужчине не было и капли показного — просто само его присутствие ощущалось очень весомо.

Князь ди Сатриано и ди Арианиелло был каким-то… внушительным. Не крупным, не грузным, а именно внушительным. От него веяло мужественностью, и она проявлялась во всём: в высоком росте, в широком развороте плеч, в мощной фигуре, подчеркнутой строгой военно-морской униформой.

Всем этим он резко отличался от местных аристократов, надушенных, напудренных, притворно-улыбчивых, излишне галантных и утонченно элегантных.

Облик князя можно было описать одним емким словом: он был брутальным. Длинные, чуть ниже плеч, смоляные и жесткие на вид волосы. Смуглая, обветренная морским ветром кожа, не знавшая кремов, помад и пудры. Резкие, точеные черты. Волевой подбородок. Даже тщательно выбритый, он не мог скрыть силу лица и его маскулинность — темная синь щетины всё равно проступала, напоминая о ее неизбежном возвращении в самом скором времени. Плотно сжатые губы выдавали привычку держать мысли при себе и говорить только по делу. Прямой нос с четкой спинкой, словно точка отсчета для всего лица, придающая ему надменное, властное выражение.

Всё это складывалось в образ мужчины, закаленного мощными штормами и смертельными схватками, привыкшего к беспрекословному подчинению и опасного в гневе, предпочитающего действовать, а не говорить. Мужчины, чье присутствие невозможно игнорировать, а волю — оспорить, шутки с которым заканчиваются, еще не начавшись, уважение которого очень трудно заслужить.

Острый, пронзительный, оценивающий взгляд чрезвычайно темных, почти черных, как беззвездное небо, глаз, в которых отражалась бездонная глубина моря и непоколебимость каменных скал, мгновенно ощупал находящихся в комнате. По Витторе Жиральдо он лишь мимолетно скользнул, зацепился за мужскую ладонь, лежащую на девичьей руке, а вот на лице Фьореллы как будто бы споткнулся и намертво приклеился.

Витторе Жиральдо мгновенно отнял руку, и Фьорелла, ощутившая взгляд князя как неприятное прикосновение, почувствовала себя совершенно не защищенной. Неприятный холодок промчавшихся по спине колких мурашек проник сквозь кожу и завязался болезненным узлом в области сердца. Оно сначала пропустило пару ударов, а потом забилось, как сумасшедшее. Щеки обожгло плеснувшей в них вмиг вскипевшей кровью. Однако с ее бешеным током по телу полился не жар, а леденящий холод, распространяющий по всем конечностям ватную онемелость. В груди заворочалось, что-то щетинистое, колючее, рождающее неясное, но очень тревожное предчувствие, легшее на душу, тяжелым предвестником надвигающейся беды, потому что во взгляде мужчины на себя Фьорелла разглядела… греховную, пачкающую грязь.

Она считала, что три месяца — незначительный срок? Похоже, эти три месяца станут настоящим испытанием, возможно, самыми непростым в ее и без того не самой счастливой жизни.

Глава 3

Подъезжая в карете к дому невесты, а теперь уже и жены, Алессандро, как ни странно, думал вовсе не о новом, семейном, статусе, а о событии, предшествовавшем венчанию. Именно об этом он размышлял и во время самого обряда: утомительный речитатив священника лишь способствовал тому, чтобы его мысли вновь и вновь возвращались к утреннему разговору с неожиданным визитером.

Незваным гостем оказался случайно встреченный в Палаццо Реале князь ди Патерно — тот самый, кого Алессандро прозвал про себя Одуванчиком, хотя, с учетом вскрывшихся обстоятельств, этому мерзавцу больше подошло бы прозвище «бриония ядовитая»[124]. Мысли об ублюдочном князе не покидали голову Алессандро на протяжении всего венчания. Да и могло ли быть иначе? Ведь сегодня ему удалось, наконец, в полной мере осознать всю глубину того дерьма, в котором увязла его семья по вине этого человека.

Вернувшись в Неаполь, Алессандро застал дом погруженным в скорбь и тревогу. Оказалось, что старший брат совсем недавно ушел из жизни, «с порохом в голове»[125], как осторожно выражались в аристократических салонах Неаполя, не решаясь произнести вслух страшное слово «самоубийство». Обстоятельства смерти мгновенно стали предметом пересудов и вызвали настоящий скандал в высшем свете.

По законам церкви самоубийство считалось тяжким, непростительным грехом, и мачехе было отказано в праве похоронить князя ди Сатриано и ди Арианиелло в семейном склепе. Ужасным поступком Джулиано навсегда отдалил свое имя от рода, от предков, от всякой надежды на мир и покой посреди их могил.

Мачеха Алессандро никак не могла смириться с этим ударом судьбы и, горько причитая, вновь и вновь повторяла:

— Было бы куда легче и проще, если бы ваш брат умер от бочковой лихорадки[126]!

По мысли Лудовики Бернадетты смерть от пьянства, пусть и позорная, всё же не влекла за собой вечного проклятия, не закрывала дороги к родовой усыпальнице и возможности церковного отпущения. Если к пьяницам Господь относился с осуждением, но всё же смотрел на них снисходительно, как на заблудших и больных детей, то для самоубийцы Его прощение оставалось недосягаемой роскошью. Судьба такого человека делалась навечно запятнанной. Память о нем отравляли горечь, стыд и нескончаемый шепот людских пересудов, не заглушаемых ни временем, ни попытками пресечь их. С каждым днем тень этой трагедии всё гуще ложилась на дом Филанджери, разъедая душевный покой всех обитателей.