Ана Менска – Бьянколелла. Вино любви (страница 12)

Ко многим святым подсылал я змия, но никто не сумел одолеть его. Лишь тебе это оказалось по силам. Позор мне, ибо я попран и посрамлен юной и слабой по природе девой Христовой.

– Умолкни! – воскликнула девушка. – Я не дам тебе сладкими речами затуманить мой мозг.

Осенила дьявола крестным знамением и воскликнула:

– Ступай в ад и ожидай Страшного суда, ибо тебе предстоит ответить за все души, которые ты погубил!

Земля разверзлась и поглотила Люцифера. В то же время свод подземелья раскрылся, и необычайно яркий свет воссиял среди ночи.

– Радуйся, дева, силой молитвы повергнувшая мерзкого змия! – прозвучал в тишине глас Божий. – Радуйся, дева, сохранившая чистоту тела и души. Радуйся, ибо тебе открыты врата рая. С тобою навеки милость моя!

Сердце Бьянки преисполнилось ликующего блаженства, однако в тот же самый миг, то ли во сне, то ли наяву, девушка ощутила грубое и властное прикосновение к своему рту жадно-назойливых, пахнущих тяжелым винным перегаром губ. Одновременно сильная наглая рука больно сжала ей грудь, а острое колено дерзко и бесстыдно раздвинуло бедра.

С трудом вынырнув из дремотного забытья, Бьянка с большим усилием разлепила веки и увидела над собой искаженное похотью и инфернальной гримасой лицо виконта ди Бароцци. На мгновение девушка впала в ступор, пытаясь собрать в кучу осколки сонного сознания и осмыслить: то, что происходит, это сон или явь?

Безответные поцелуи становились чересчур настойчивыми и страстными. Виконт пытался жалящим, как у змия, языком раздвинуть губы и проникнуть в рот. Мерзкое ощущение окончательно вырвало Бьянку из сонного паралича, она изо всех сил попыталась спихнуть с себя тяжело навалившееся тело виконта.

Мужчина почувствовал сопротивление девушки, однако это еще больше раззадорило его. В нем забурлило глубинное, необузданное, животное бешенство. Глаза заполнила голодная бездна. Он, словно дикий волк, почувствовавший запах страха загнанной им дичи, стал покрывать лицо, шею, ключицы, грудь беспорядочными, жаркими и греховными поцелуями.

Бьянка не знала мужчин, не знала поцелуев, тем более не знала, что поцелуями можно сделать очень больно. Ими можно обидеть, оскорбить, отомстить, наказать. Девушка неосознанно ощущала: в поцелуях этого мужчины не было ни капли любви, в них были лишь боль, горечь, ненависть и обида. Богомерзкие поцелуи были своего рода карой, только за что?

Бьянка ничего не понимала и отчаянно сопротивлялась, пытаясь высвободиться из жутких тенет этого беспощадного дьявола. Однако силы были слишком не равны. Адольфо, хоть и мертвецки пьяный, крепко держал девушку в объятиях, не позволяя ей вырваться. Пригвоздив ее к кровати своим телом, одной рукой задрал подол сорочки, а другой шарил по бедрам, пытаясь добраться до самого сокровенного.

Увернувшись от очередного отвратного поцелуя, Бьянка отклонила голову вправо и заметила на кассоне[61] возле кровати тяжелый керамический кувшин, который забыла там, когда умывалась и готовилась ко сну. Не в силах больше противостоять пьяному похотливому натиску мужчины, поцелуи которого спускались ниже и ниже, девушка с трудом высвободила руку и, ухватившись за ручку кувшина, что есть мочи ударила им насильника по голове.

Адольфо, ослабив железную хватку, замер на мгновение, после чего его тело грузно распласталось на ней и застыло. Бьянка с трудом выбралась из-под обездвиженного виконта и в ужасе от происходящего вскочила с кровати. Прогнав оторопь, сознание взорвала мысль: «Святая Мадонна, неужели я его убила?!»

В эту самую минуту лежащий неподвижно на кровати Адольфо, не открывая глаз, застонал. Его рука пьяными некоординированными движениями пыталась добраться до места ушиба.

Трепеща от нервного потрясения, Бьянка испугалась еще больше. Ей показалось, что муж вот-вот очнется и возобновит свои поползновения. Недолго думая, она схватила дорожную накидку и, набросив ее на плечи прямо поверх сорочки, босиком выбежала из спальни.

В доме было тихо, все еще спали. Не ориентируясь в незнакомом помещении, она едва нашла выход и выбежала на улицу. Уже светало. Бьянка лихорадочно вдохнула посвежевший за ночь воздух. Пробежала по дорожкам парка и очень обрадовалась тому, что засов на воротах не заперт.

Выскользнув наружу, она неожиданно наткнулась на стоящую посреди дороги легкую конную повозку с поднятым верхом. В нее была запряжена, как ей показалось, знакомая неаполитанская лошадка пегой масти с горбоносым профилем. Бьянка на цыпочках подобралась ближе и осторожно заглянула в коляску. К неописуемой радости и не меньшему удивлению, увидела там мирно дремлющего падре Донато.

Девушка буквально вспорхнула в коляску и бросилась на грудь разбуженному и растерявшемуся от непонимания происходящего священнику.

– Падре, какое счастье, что вы здесь! Господь Всемогущий, спасибо, что услышал мои молитвы! – Бьянка, заливаясь слезами, судорожно обвивала руками старика за шею.

– Девочка моя, голубка моя, Господь с тобой! Что случилось? Ну же, успокойся, родная, не плачь! – потрясенный слезами воспитанницы, священник пытался унять истеричные рыдания девушки, ласково гладя ее по голове.

– Как? Каким образом вы оказались здесь? – сквозь слезы пыталась расспрашивать Бьянка.

– Я приехал, как мы договаривались, забрать тебя, но в палаццо Сартори мне сказали нечто невероятное. Неужели тебя и вправду выдали замуж за виконта ди Бароцци?!

Я не поверил и поехал в замок Кватро Торри ди Бароцци, а уж оттуда меня направили сюда, на эту виллу. Так что же все-таки произошло? Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Почему ты в таком странном виде? Говори же, дитя мое, что с тобой приключилось?

– Позже, падре. Я всё расскажу, но позже. А теперь заберите меня отсюда. Увезите домой, в монастырь. Заклинаю вас, падре, не мешкайте! Поедем, поедем скорее! – умоляя старика, Бьянка припала губами к его морщинистой руке.

Когда священник, наконец, дернул поводья, она исступленно зашептала:

– Благодарю вас, благодарю вас, падре! Да хранит вас Господь и святая Мадонна! Да продлятся дни ваши на этой земле!

Испуганный и ошеломленный странным поведением девушки, падре Донато нежно, по-отечески приобнял ее свободной рукой и легонько прижал к своей груди. Старческий взгляд затуманили слезы искреннего сочувствия.

Размеренно бегущая неторопливой рысцой лошадка увозила коляску с седоками по пыльной дороге в сторону деревушки Конка-дей-Марини на Амальфитанском побережье Тирренского моря.

Глава 12

– Ваша милость! Ваша милость! Да очнитесь же вы! Что с вами? Что случилось? Как вы себя чувствуете? Куда подевалась синьора Бьянка?

Адольфо сквозь дрему слышал, как обеспокоенный женский голос до невозможности назойливой мухой кружил над ушами. Он попытался было отмахнуться, но голос не улетал и по-прежнему докучливо жужжал:

– Ваша милость, да что с вами? Вы сильно поранились? Может быть, позвать доктора?

Адольфо попытался открыть глаза. Голова болела так, словно ее оккупировал целый рой беспрестанно гудящих и жалящих ос. Во рту была сушь, как от погасшего адова пекла.

Когда все-таки удалось разлепить веки, виконт ди Бароцци увидел перед собой встревоженные лица тучной женщины, внешность которой показалась ему смутно знакомой, и неизвестного тщедушного мужчины, одетого в ливрею слуги.

Адольфо Каллисто обвел взглядом комнату, пытаясь сообразить, где он находится, но никаких толковых подсказок в памяти не нашел.

Виконт попытался встать, однако картинка перед глазами завертелась в бесовской пляске, к горлу подступил тошнотворный комок, и он вновь рухнул на кровать. Рука укололась обо что-то острое.

– Осторожно, ваша милость, не шевелитесь, иначе поранитесь, – снова зажужжала женским голосом противная муха. – Сейчас мы всё уберем.

Сквозь затуманенное сознание Адольфо услышал звуки складываемых во что-то звеняще-железное осколков разбитой посуды. Это спровоцировало новую порцию нестерпимой головной боли. Она загудела, словно набатный колокол.

Виконт попытался заткнуть уши, но под пальцами левой руки ощутил нечто вязкое и липкое. Распечатав веки, увидел ладонь, испачканную кровью. Мысли в голове ворочались тяжелыми булыжниками.

– Что, дьявол раздери, происходит? – единственный вопрос, который он сумел четко сформулировать перед тем, как сознание отправилось в гости к этому самому дьяволу.

Только к вечеру этого дня, когда Адольфо сидел в кресле с мокрым полотенцем на голове и пил приготовленный служанкой крепкий-прекрепкий кофе, в памяти стали всплывать кое-какие картинки.

Самое яркое воспоминание – потрясение от нового завещания отца, с которым его ознакомил Джузеппе Перони. Этим документом отец выкинул сына из своей жизни, как ненужную, давно надоевшую вещь. Как износившиеся сапоги или дырявую шляпу. После десяти лет разлуки он не только не сказал сыну хотя бы полслова, но и даже не взглянул в его сторону.

Ко всему прочему составил абсолютно нелепое завещание, нарушающее принципы майората[62]. Адольфо был страшно уязвлен тем, что старик предпочел ему, пусть не родному, но вполне законному наследнику, которого перед Богом клялся любить как родного, неизвестную, только что появившуюся в их жизни девушку. Она, безусловно, ангельски хороша, но не это же побудило старика распорядиться имуществом подобным образом? Отец явно хотел этим жестом оскорбить, унизить сына. И, признаться откровенно, ему это, как всегда, удалось.