Ана Менска – Бьянколелла. Вино любви (страница 14)

По его вине на плечи этой хрупкой девушки за такой короткий срок свалилось столько переживаний, что виконт начал опасаться за ее душевное здоровье. Как бы она от безысходности ни причинила себе вреда! Подобного поворота дела Адольфо точно не вынесет.

Мужчина отставил кружку с недопитым горьким кофе, которую до сих пор держал в руках, и, сняв с головы полотенце, поднялся из кресла. Ощущения были далеко не лучшими. Голова с тяжелого похмелья, хорошенько сдобренного ударом кувшина, по-прежнему раскалывалась. Во рту было сухо, как в августе после засухи. Во всем теле ощущалась липкая, потливая слабость.

«Да, давненько я так не напивался», – подумал виконт, позвонив в колокольчик сонетки[69].

Через минуту в комнате появился камердинер[70].

– Хочу освежиться. Приготовь-ка мне воду и чистую одежду, – распорядился Адольфо и, когда слуга повернулся к выходу, добавил:

– О моей жене по-прежнему ничего не слышно?

– Нет, ваше сиятельство. Но мы продолжаем ее искать, – ответил слуга и вышел за дверь.

– Черт, надо предпринять что-то более серьезное, – произнес Адольфо озадаченно, оставшись наедине с самим собой.

Когда виконт ди Бароцци привел себя в относительный порядок, лакей доложил, что его милость хочет видеть художник, занимающийся росписью плафона в парадной гостиной.

Адольфо не был расположен принимать кого-либо, но слуга добавил, что, как ему показалось, этот человек располагает какими-то сведениями о пропавшей супруге его милости.

– Хорошо, проводите его в кабинет. Я через минуту туда подойду, – ответил виконт.

В кабинете Адольфо встретил молодой человек весьма приятной наружности, которому на вид было чуть больше двадцати.

– Ваша милость, разрешите представиться, Лорéнцо Бальдиссéра Тьéполо[71]. Как вы, наверное, знаете, мы с батюшкой выполняем в данной палаццине работы по заказу его сиятельства графа ди Бароцци.

– Да, я наслышан об этом. Мне передали, что у вас есть какие-то важные сведения для меня.

– Да, ваша милость. Дело в том, что уже несколько дней кряду я выхожу ранним утром с бумагой и красками встречать рассвет. Видите ли, я пытаюсь отработать технику лессировки[72] при передаче цветовой палитры предрассветного неба.

– Не могли бы вы перейти сразу к сути дела, – с легким раздражением перебил виконт.

Лицо молодого человека зарделось от смущения, как у застенчивой девушки.

– Да-да, конечно, – молодой человек запнулся, а потом продолжил:

– До меня случайно дошли слухи, что во дворце разыскивают пропавшую рано утром виконтессу, вашу супругу. Дело в том, что, когда я сегодня выходил по обыкновению к рассвету, на дороге у ворот стояла конная повозка, в которой дремал священник. Когда же я возвращался, навстречу мне ехала та же повозка, но рядом со священником в ней уже сидела девушка. Она плакала, вероятно, была чем-то сильно расстроена, и священник пытался утешить ее. Я подумал, может быть, это имеет какое-то отношение к пропаже виконтессы. Правда, девушка эта была одета более чем скромно и совсем не походила на знатную даму.

– Вы заметили, как она выглядела? – оживившись, поинтересовался Адольфо.

– О да! – воскликнул парень. – У нее была весьма запоминающаяся внешность! Она настоящая красавица! Ее образ так и просится на полотно. Любой художник почел бы за честь иметь такую модель. Один цвет волос чего стоит! Она напомнила мне золотоволосую Венеру на картине флорентийца Сандро Боттичелли[73].

Адольфо заметил, как преобразилось лицо юноши, когда он говорил о внешности Бьянки (в том, что это была она, у виконта не осталось ни малейших сомнений). В глазах мальчишки вспыхнул восторг. На щеках, залитых юношеским румянцем, появились круглые детские ямочки. Чувственные губы украсились мягкой улыбкой, которая обозначила еще одну ямочку на подбородке.

«Этого юнца при рождении определенно поцеловал Купидон!» – с непонятной самому себе досадой подумал Адольфо. Он поспешил прервать поток неуместного восхищения:

– Синьор Тьеполо, я весьма признателен вам за предоставленную информацию. Вы очень помогли нам своим рассказом.

Молодой человек смутился и, раскланявшись, поспешил ретироваться.

– Итак, хоть что-то начинает проясняться. Теперь надо выяснить, что это за священник и откуда он здесь взялся? – произнес Адольфо вслух, когда остался один. – Странно, но, когда я подъезжал к вилле, никого на дороге не заметил. Хотя, может быть, для этого я был слишком пьян.

Он вызвал слугу и отправил его за Марией. Если кто и сможет ответить на эти вопросы, так это только она.

Глава 13

По окончании службы шестого часа[74] Бьянка со своей крестной, аббатисой Селесте сидела в монастырской трапезной, но ни одна, ни другая к еде даже не притронулись. Голод физический занимал их сейчас меньше всего.

Аббатиса, немолодая уже женщина с благообразным лицом и очень проницательными карими глазами, поглаживала лежащую на столе руку девушки и обдумывала, какие слова подобрать, чтобы успокоить крестницу и попытаться наставлениями смирить ее и принять выпавшие испытания как Божью волю.

Селесте всей душой любила эту девочку, на которую без остатка выплеснула переполненный сосуд нерастраченных материнских чувств. Настоятельница пребывала в сильнейшем волнении с той поры, как Бьянка в назначенное время не появилась в монастыре, до сегодняшнего утра, когда ее, полураздетую и босую, привез падре Донато.

Сбивчивый рассказ плачущей девушки заставил монахиню прийти в замешательство: «Бог есть любовь, Он всемогущ. Почему же Он допустил, чтобы такое светлое, доброе и кроткое дитя так страдало? Возможно ли, чтоб Он покинул ее и отдал в руки дьявола?»

Исповедавшись, Бьянка обратилась с мольбой к аббатисе и падре Донато, чтобы те попытались аннулировать сомнительный брак и принять ее обратно в монастырь. Всё утро настоятельница обдумывала сложившуюся ситуацию и молила Господа и Мадонну дать нужный совет и подобрать верные слова. Наконец она пришла к единственно правильному, как ей казалось, решению.

– Девочка моя, знаешь, в душе я даже рада, что провидение Господа определило для тебя иной путь, – начала аббатиса этот нелегкий разговор. – Тебе было бы трудно стать истинной монахиней. В тебе с детства было слишком много жизни. Помнишь, как ты отказывалась вышивать обложку миссала[75], объясняя это тем, что у вышитых святых глаза получаются мертвыми. Ты говорила, что лучше рисовать их, тогда очи будут живыми и станут лучиться святостью.

Путеводная звезда твоей души – красота. Твое сердце наполнено ею. У тебя слишком обострено чувство прекрасного. Я поняла это еще тогда, когда ты малышкой часами разглядывала диковинные узоры прожилок на мраморе нашей базилики. И тогда, когда крохотным пальчиком обводила пчелиные соты, восклицая, как они прекрасны и совершенны. А помнишь, как ты любовалась жуком-бронзовиком, который залетел в трапезную? Сестры испугались и пытались его прибить, а ты не подпускала их, восклицая, что это Божье создание, потому что такую красоту мог сотворить только Господь. Понимаешь, дитя мое, ты стремишься к Богу лишь через красоту. Твой путь к нему – это постижение прекрасного.

– Но, матушка, – перебила ее Бьянка, – красота – это и есть Бог! Ведь когда я разглядываю сверкающую, как бриллиант, каплю росы на траве или любуюсь нежным цветком померанцевого дерева, когда я пытаюсь красками передать дивную красоту закатного неба, мое сердце разговаривает с Богом.

Аббатиса понимающе улыбнулась.

– Конечно, это так, дитя мое, но Бог – это не только красота. Это еще и смирение. Христос до конца смирил себя ради людей и хотел нас видеть смиренными перед его величием. Смирение рождается от послушания, и оно же ведет к бесстрастию.

Твоему сердцу будет трудно обрести покой. Оно всегда будет в смятении и поиске. Ты всем своим существом будешь стремиться постичь прекрасное, стремиться страстно, безудержно. Наверное, в искусстве должно быть именно так.

Помнишь, мы читали у Дидро[76], что только великие страсти могут поднять душу до великих дел, а без них – конец всему возвышенному в творчестве. Ты постоянно будешь неистово желать, чтобы твои будущие картины были лучше, искуснее, чем сегодняшние. Желание лучшего – это всегда искушение, которое претит смирению. А без смирения нет монашества. Истинная монахиня без остатка предает себя служению Господу, она служит ему в постах и молитвах денно и нощно.

– Но я же могу стать терциарией[77], – возразила Бьянка крестной.

– Не забывай, дитя, что и для терциариев обязателен обет послушания. А, как говорил преподобный Ефрем Сирин[78], «послушание есть смерть собственной воли и воскрешение смирения».

– Что же мне делать, бадесса?[79] – спросила девушка в полной растерянности.

Селесте на миг задумалась, будет ли правильным ее наставление? Верно ли она истолковывает замысел Божий? Не уведет ли она своими речами это чистое и невинное дитя с пути истинного?

– Девочка моя, Господь всеведущ и всемогущ. Он ведет нас единственно верными путями и никогда не ошибается, ибо знает о нас то, что и самим нам о себе неведомо. Именно Господь, наделивший нас верой и доброй волей, дарует нам силу в бедах и невзгодах.

У Господа на всех чад своих имеются планы. Он знает, когда послать испытания, а когда одарить порцией счастья. Только Создателю ведомо, когда это будет своевременно и во благо. В противном случае мы и не осознавали бы своего счастья.