Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 31)

Граф Моразини стоял в углу гостиной и слушал слова напутствия, которые произносил только что помолвленной паре старый священник из Кьеза-ди-Сан-Маттео, которого на эту церемонию пригласил он лично.

– Иногда вы узнаете, какой мешок за плечами у вашего партнера, только тогда, когда узы брака уже навеки связали вас. Людям свойственно прятать такой багаж. И это вполне объяснимо. Некоторые стороны своей жизни мы предпочитаем прятать прежде всего от тех, кого больше всех любим и чтим.

Но я призываю вас, дети мои, узнать то, что есть в багаже у каждого из вас прежде, чем вы предстанете перед ликом Господа. Иначе вам предстоит очень тяжелая работа. Вы должны будете всю жизнь нести бремя друг друга.

Альфредо слушал слова падре Антонио, а глаза его были устремлены не на брата, за которого, по идее, должна была бы болеть и переживать его душа, а на девушку, стоящую рядом с ним. Он не видел ее лица, но по опущенным плечам, по склоненной голове, по легкому подрагиванию всего ее тела ощущал, как тяжек этот мешок проблем за ее плечами. Как довлеет он над ней. Как непросто ей нести свою ношу. И у него, помимо воли, рождалось в душе желание помочь этой милой девушке, разделить с ней это бремя. Облегчить ее положение. Чтобы маленький боец, который живет внутри нее, перестал постоянно обороняться. Чтобы она смогла расправить плечи и с гордостью нести на них свою красивую головку.

Но еще больше ему хотелось, чтобы эта хрупкая девушка не стояла сейчас рука об руку с его братом. И не только с ним. Вообще ни с кем. И вот этого желания граф Моразини объяснить себе никак не мог. А еще не мог объяснить чувство жгучей досады от самой этой сцены. И от того, что сам приложил руку к тому, чтобы эта помолвка состоялась в ее лучшем виде.

– Я призываю вас, дети мои, откройтесь друг другу прежде, чем брачные клятвы свяжут вас навеки. Доверьтесь друг другу, облегчите душу, простите всё, что можно простить. Придите к обручению в храме Божьем без тайн и секретов. Правда всегда всплывает, как масло на поверхность воды. Она огонь в ночи, свет маяка в бушующем море, оазис в пустыне. А обман есть пожар, который пожирает дружбу и доверие. Его невозможно утаить. Он всё равно выдаст себя.

На этих словах священника девушка вдруг захлебнулась рыданием и выбежала прочь из гостиной. Сначала все присутствующие на помолвке застыли в немой сцене. Затем гости начали тихо перешептываться, а виконт и синьора Форческо спешно направились вслед за убежавшей невестой.

Старик-священник растерянно перевел взгляд на графа Моразини. Гости тоже обратили к нему свои взоры.

А Альфредо стоял как вкопанный и молча смотрел на дверной проем, в котором скрылась та, что стала вдруг важна и значима. «Вероятно, во мне поломался какой-то внутренний навигационный прибор. Меня, как магнитом, тянет к совершенно запретной для меня женщине», – граф впервые со всей очевидностью осознал происходящее с ним.

Глава 9

Арабелла сидела перед зеркалом и сопровождала взглядом ловкие движения камеристки синьоры Бенедетты, которая сооружала у нее на голове замысловатую прическу для сегодняшнего суаре. Девушка была приглашена на него в качестве невесты виконта Моразини. Идти на званый вечер Анны Констанцы Филамарино Белле совершенно не хотелось, но она не могла себе позволить огорчить отказом жениха. Особенно после того конфуза, который она устроила на помолвке.

Как ее только угораздило разрыдаться во время напутственной речи священника?! Почему она оказалась такой малодушной? Почему поддалась страхам и переживаниям?

Арабелла знала ответы на эти вопросы. Всё произошло оттого, что каждое слово этого мудрого церковника било в самое больное – в ее совесть. Все его слова вторили тому, в чем каждый вечер перед сном она мысленно упрекала себя.

Как может она вступать в брак с виконтом, зная о том, что где-то лежит подписанный отчимом брачный договор? Да, может быть, теперь по закону он уже не имеет силы: они с лордом Баррингтоном не были обвенчаны, ей исполнился двадцать один год, она вправе сама собой распоряжаться. Должно быть, та договоренность утратила силу. Но есть ли в этом абсолютная уверенность? Так ли всё обстоит на самом деле?

Арабелла совсем запуталась и, что самое страшное, не могла ни у кого спросить совета. В ее ситуации был один выход – доверить свою тайну на исповеди священнику. Но теперь она боялась признаться даже в том, что к ней вернулась память. С каждым днем хранить этот секрет становилось всё сложнее и сложнее. Она уже не представляла, каким образом лучше об этом рассказать и о каком объеме вернувшейся памяти говорить стоит, а о каком лучше умолчать.

Конечно, вчера Белла смогла отговориться перед приемными родителями и синьором Витторе разыгравшимися нервами и тем, что в такой важный день рядом с ней нет кровных родственников и что она даже не помнит, кто они и откуда. Но сама-то прекрасно осознавала, что истинная причина ее слез – обычные угрызения совести. Недосказанность между ней и виконтом очень утомляла Арабеллу. Условный мешок за ее плечами, о котором говорил тот прозорливый священник, просто переполнен волнениями и тревогами. Как она может возложить такую ношу на плечи Витторе Жиральдо? Будет ли это справедливо по отношению к нему?

Пожалуй, надо будет еще раз переговорить с ним об этом. После помолвки не получилось. Ей пришлось вместе с семейством Форческо вернуться домой. Но сегодня, перед тем как отправиться на суаре, она обязательно сделает это. Еще раз спросит синьора Витторе, уверен ли он в том, что готов разделить с ней все те проблемы, о которых она даже не может ему рассказать, потому что не способна о них вспомнить.

К тому же среди этих, ставших уже привычными переживаний в последнее время появилось еще одно, которое с каждым днем тревожило девушку всё сильнее и сильнее. Появление графа Моразини внесло в ее жизнь настоящую сумятицу. Этот человек и пугал, и притягивал одновременно. Пугал расспросами, намеками, подозрениями. Притягивал тонкостью и остротой ума, наблюдательностью и проницательностью.

Еще никогда в жизни ей не хотелось, чтобы суждение о ней какого-то конкретного человека не было неодобрительным. Отчего-то ей было важно, чтобы именно граф не думал о ней дурно. Его мнение о ней по какой-то неведомой причине было для Арабеллы важно и значимо. Может быть, потому, что ей был интересен и сам этот человек?

Более того, ей впервые в жизни кто-то стал симпатичен как мужчина. И по причудливому стечению обстоятельств этим кем-то был именно граф Морази́ни, который судил о ней слишком предвзято.

В отличие от виконта, в нем было что-то основательное, солидное, надежное, невольно внушающее почтение и уважение. Самоуверенность удивительным образом уживалась с чувством собственного достоинства, а колкость – с внутренним благородством, которое сквозило в каждом жесте, каждом взгляде этого человека. Ему очень шли насмешливое высокомерие и ироничная надменность. Этими качествами граф напоминал ей отца, которого Белла любила безмерно. Может быть, поэтому и личность графа Моразини была для нее интригующе притягательна?

Как бы она хотела, чтобы он перестал постоянно подкалывать и уязвлять ее! Она желала общаться с ним просто и доверительно. Без всяческих уверток, обидных намеков, экивоков[238] и обиняков.

– Ну вот и всё, синьорина Лина, ваша прическа практически готова, – сказала служанка средних лет, подкалывая булавкой конец жемчужной нити, переплетавшей ее волосы, уложенные красивым венком вокруг головы.

– Спасибо, Паола, получилось очень мило. Передай мою искреннюю благодарность синьоре Бенедетте за ее неустанную заботу обо мне. Право, я вполне могла обойтись сегодня и без такой прически.

– Ну что вы, синьорина! Как можно идти на суаре без прически?! Да тамошние дамы вас на смех поднимут! Им же только повод дай. Уж я-то их хорошо знаю. Ох и злые у них языки! Они и так на ваш счет всякие сплетни распускают, а уж коль вы им сами предлог дадите, вдоволь позлословят. Окатят грязью с головы до ног.

Арабелла лишь улыбнулась служанке.

– Паола, но ведь и я не из соломы. Могу за себя постоять.

Девушка встала и расправила платье из голубого дамаста[239] с нежным рисунком, вытканным белой шелковой нитью.

– Не могла бы ты затянуть корсет потуже? – обратилась она к служанке. – Что-то он стал на мне болтаться.

– Так еще бы! Едите, как птичка. Исхудали совсем. Помнится, даже в те дни, когда вы в этот дом попали да месяц хворали, и то пышнее телом были.

Арабелла вновь улыбнулась.

– Это, Паола, тебе так показалось. Уверена, я всегда такой была.

– Нет-нет, я верно говорю. Поправиться вам надо, хотя бы немного, а то совсем как былинка.

В эту минуту в комнату вошла служанка Арабеллы Орнелла:

– Синьорина Лина, виконт Моразини пожаловал.

– Хорошо, Орнелла, скажи ему, что я сейчас спущусь.

Девушка вышла, а камеристка синьоры Бенедетты, которую хозяйка отправила в помощь Орнелле, принялась утягивать на Белле корсет.

Когда Арабелла спустилась к виконту, тот только и смог вымолвить:

– Лина, дорогая, вы так прелестны, что у меня просто не хватает слов. Скажу лишь одно: если бы я был Парисом, не Афродита праздновала бы победу[240].

Арабелла смутилась от такого изысканного комплимента: