Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 32)
– Ваша милость, вы слишком добры ко мне.
– Нисколько, милейшая Анджелина. Мне не хватит моего красноречия, чтобы передать, насколько вы прекрасны. Я счастлив и горд отныне открыто называть вас своей невестой. У меня сердце замирает от предвкушения того дня, когда падре Антонио наконец-то обручит нас.
Улыбка с лица девушки при этих словах исчезла так же быстро, как и дневное светило, сокрытое набежавшей тучкой.
– Синьор Витторе, как раз об этом я и хотела бы переговорить с вами. Долго думала и наконец решила сказать вам следующее. С моей стороны было верхом безрассудства принять ваше предложение.
Виконт хотел что-то возразить, но Арабелла ему не позволила.
– Подождите, не перебивайте меня, я и сама собьюсь.
Какое-то время она молчала, будто собиралась с мыслями. Нервным движением пальцев поправила лежащую в шейной ямке каплевидную жемчужину, свисающую с эсклаважа[241]. И лишь после этого продолжила:
– Ваша милость, вы достойны быть счастливым, но со мной у вас это вряд ли получится. Вы не знаете, кто я, какой была моя жизнь до того момента, как я попала сюда. Мое прошлое, о котором я не могу вам ничего рассказать, в один не слишком хороший день может стать поводом для большого скандала. Вы самый честный, самый достойный, самый порядочный человек из всех, с кем я знакома. Я не хочу, чтобы ваше имя было опорочено чем-то из моего прошлого. Пусть лучше я останусь старой девой, только бы не стать причиной вашего несчастья!
Арабелла закусила губу, запрокинула голову и посмотрела в потолок, пытаясь удержать в глазах непрошеные слезы.
– Анджелина, радость моя, что за глупые мысли посетили вашу красивую головку! – виконт спешно подошел к девушке и взял ее за руку. – Вы ведь знаете, что значите для меня. Я уже не раз говорил, но могу еще хоть сто раз повторить: нет такой проблемы, которую нельзя было бы разрешить, пусть даже решения эти будут не из приятных. Поверьте, я смогу преодолеть любые невзгоды, любые трудности, которые будут стоять у нас на пути, если вы будете со мною рядом.
Вы моя путеводная звезда. Вы мой жизненный ориентир. С вами одной связаны все мои чаяния и надежды. Я жду не дождусь, когда смогу принести перед алтарем брачную клятву. Я готов и сейчас поклясться вам в своей любви и преданности. Вы самое светлое, самое чистое создание из всех, что я знал. Уверен, с вами не может быть связано никаких темных историй. То, что с вами произошло, – трагедия, не более. Но вместе мы справимся и с этим.
Виконт взял и другую руку девушки и попеременно стал целовать их, приговаривая:
– Прошу вас… Успокойтесь… Не печальте свои прекрасные глаза… Поверьте… Всё будет хорошо!
Он оторвал свои губы от рук девушки и взглянул ей прямо в глаза.
– Ну, всё? Теперь вы успокоились? Готовы ехать на суаре к виконтессе Филамарино?
Арабелла, послав виконту вымученную улыбку, неуверенно ответила:
– Да, пожалуй.
Граф Моразини хоть и отправил виконтессе Филамарино подтверждение своего присутствия на ее званом вечере, однако до последнего сомневался, стоит ли ему ехать на это суаре. Уже прошло больше четырех лет с той поры, как он посетил последнее подобное мероприятие. Еще пару недель назад граф непременно бы отверг приглашение на столь многолюдное увеселение. Но сейчас у него был очень веский мотив, чтобы нарушить устоявшийся порядок. У этого мотива были огромные синие глаза, грациозные, музыкальные руки и не в меру острый язычок.
С того момента, как обладательница всех этих достоинств в слезах покинула собственную помолвку, граф Альфредо Северо Моразини не мог найти себе покоя. Во-первых, он впервые со всей очевидностью осознал, что его влечет к этой странной, удивительной девушке необъяснимая сила, природу которой он безрезультатно пытался разгадать. Во-вторых, впервые за долгие годы его сердце обливалось кровью от жалости при виде женских слез. И факт, что слезы эти были пролиты той самой девушкой, к которой стремилось его бестолковое сердце, только усиливал душевную распутицу.
Моразини не понимал, что с ним происходит, ибо никогда такого не испытывал. Еще несколько дней назад он был полон предвзятости по отношению к этой особе. Если быть абсолютно откровенным, пристрастность к ней до конца не покинула его и теперь. И это больше всего выводило графа из себя. Умом он понимал, что не должен чувствовать то, что чувствует, но ничего поделать с собой не мог.
И что самое неприятное – это было не праздное любопытство и не исследовательский интерес, который обычно испытывает ученый по отношению к изучаемому объекту. Это было нечто большее, что постепенно вытесняло из головы остальные мысли, заполняя собой всё пространство его ума, души и сердца.
Трудно признаться, но, когда синьорина Анджелина в слезах выбежала из гостиной, где проходила церемония помолвки, ему до чертиков хотелось последовать за ней. Его душа рвалась туда, где девушка отчаянно рыдала на груди приемной матери. И от осознания этого порыва он словно бы окаменел. Стоял и не мог пошевелиться. Чувствовал на себе вопрошающие взгляды гостей и не мог найти силы сказать что-либо. Благо, на помощь ему пришел падре Антонио. Он успокоил всех присутствующих словами: «Чем больше слез женщиной пролито на пути к алтарю, тем меньше их у нее останется после обручения».
Но что Альфредо по-настоящему убивало – это то обстоятельство, что он испытывал тягу к запретной для него женщине. Для графа Моразини, для которого жизненным принципом было: «Чужой конь – не конь, чужая невеста – не женщина», – испытывать влечение к избраннице брата было пострашнее мук ада.
Он приказывал себе выкинуть эту блажь из головы, но она настойчиво возвращалась воспоминаниями о том, как эта девушка стоит на краю утеса во время грозы, и о том, как она внимает каждому его слову во время рассказа легенды о нимфе Паситее. Как она отчаянно сражается с ним словесно и как радуется, одолев его в шахматном поединке. Как досадует, когда он выказывает ей свою предубежденность, и как терпеливо держит перед ним экзамен по языкам.
Вот и сейчас он заставлял себя не думать о невесте брата, но сама мысль, что он сможет увидеть ее, а еще лучше говорить с ней, вынуждала его тащиться на суаре к виконтессе Филамарино, о чем он раньше даже помыслить не мог.
Этот душевный разлад очень нервировал Моразини, но, с другой стороны, ему впервые за четыре года захотелось жить. Одно плохо, что весь интерес к жизни самым прискорбным образом сосредоточился на одной особе с пленительно прекрасными глазами, которая в скором времени будет принадлежать не просто другому мужчине, а его собственному брату. Единственному родному человеку, которого он по-настоящему любит и которого ни за что не посмеет обидеть и предать.
Решено: сегодня он будет на суаре только для того, чтобы лично убедиться, что с синьориной Анджелиной всё в порядке, а потом выбросит эту блажь из головы ко всем тварям бездны.
– Ваше сиятельство, нет, право, я так польщена тем, что вы соблаговолили почтить своим присутствием мое суаре, – виконтесса Анна Констанца уже несколько минут рассыпалась в приветственных благодарностях. – Это такая честь, такая честь для меня. Мои гости уже несколько раз интересовались, будет ли наш самый знаменитый затворник присутствовать на сегодняшнем вечере.
Трудно сказать, что больше заставило скривиться Альфредо Северо Моразини: безвкусный наряд хозяйки палаццо или ее велеречивое приветствие. Он знал всего лишь одну женщину, которая умудрялась в одном туалете смешать вер-дю-ниль, оранж, перванш и массака́[242]. И этой женщиной была виконтесса Филамарино. Ее наряды всегда настолько кричащие, что Моразини в ее присутствии практически никогда не слышал собственных мыслей. Вот и сейчас его охватил внезапный приступ острой мигрени, и граф уже десять раз пожалел, что приехал на это суаре.
– Позвольте представить вам мою дочь Аурелию Габриэлу, – виконтесса подтянула за руку девушку лет восемнадцати довольно приятной наружности с очаровательными ямочками на щечках и забавными кудряшками, обрамлявшими ее еще по-детски милое и наивное личико. Наряд девушки, в отличие от наряда матери, не изобиловал цветами. Однако ее платье розово-голубых тонов было обильно украшено рюшечками, цветочками и бантиками, отчего девушка выглядела пуховкой для пудры. Воистину, ванильно-сахарное зрелище!
Девушка склонилась в глубоком реверансе и на очень хорошем французском произнесла:
–
На такое приветствие граф ответил комплиментом:
– Вы сумели удивить меня, синьорина Аурелия. Редко когда у девиц вашего возраста встретишь столь правильное произношение.
– Ваше сиятельство, если вы пообщаетесь с моей дочерью подольше, уверена, она еще не раз удивит вас. Аурелия во всех отношениях многослойна, как капуста.
От такой двусмысленной похвалы девушка смутилась и покраснела.
– Дитя мое, почему бы тебе не сопроводить его сиятельство и не представить его нашим гостям?
Такое откровенное навязывание общества незамужней дочери графу Моразини было не впервой. Как говорится, если дочь засиделась в невестах, ее матери на месте уже не усидеть. Она сделает всё, чтобы поскорее сбыть ту с рук. И Альфредо легко отговорился бы от обеих дам Филамарино, но девушка вдруг посмотрела на него такими просящими глазами, что он просто не смог ей отказать.