Ана Менска – Арабелла. Музыка любви (страница 22)
Вчера город праздновал Воскресенье Божественного милосердия, или, как его еще называют, Белое воскресенье[150]. Здесь было многолюдно. Весь городок собрался поглазеть на евхаристические шествия и театрализованные представления, да поучаствовать в благотворительной ярмарке, целью которой был сбор средств в пользу местного приюта для сирот.
Сегодня Позитано отдыхал от шума и гомона. Он как будто выдохнул, схлопнулся, утих и растворился в повседневных делах и заботах. Но площадь перед Кьеза-Санта-Мария-Ассунта всё еще хранила следы праздничного убранства.
Граф Моразини встал в тени цветущего каштана и окинул взглядом главный храм Позитано. Насколько ему было известно, история этой церкви была тесно связана с аббатством Святой Марии, которое на этом месте существовало еще с незапамятных времен. Поговаривали, что оно возникло задолго до одиннадцатого века. По крайней мере, где-то хранился документ, в котором герцог Серджио ди Сорренто[151] давал разрешение аббату монастыря Санта-Мария-ди-Позитано Мансоне свободно плавать по морям своего герцогства.
Это аббатство процветало до середины пятнадцатого столетия, когда последний аббат-бенедиктинец и все его монахи покинули монастырь, опасаясь набегов пиратов и мародеров из Чиленто[152].
С тех пор аббатство переходило из рук в руки от одного похвального[153] настоятеля к другому. И хотя среди них встречались весьма выдающиеся персоны, сам факт, что они, получая доходы от обители, практически не осуществляли никакой власти над внутренней монашеской дисциплиной, имел весьма плачевные последствия.
Аббатство приходило в упадок, церковь разрушалась, многие ее архитектурные детали были почти полностью утрачены. Благодаря постоянным призывам амальфитанских архиепископов в начале семнадцатого столетия была наконец произведена основательная перестройка церкви. В этом своем облике, уже требующем за полтора века серьезного ремонта, церковь и предстала перед взором графа Моразини.
Фасад храма, по замыслу архитекторов, должен был выражать скорее величие, нежели изящество. Он и в самом деле производил ощущение простоты, строгости и монолитности. Ступенчатый портал, невысокий полукруглый тимпан над вратами, ряд арочных окон, освещающих центральный и боковые нефы, круглое окно-роза и небольшая аркада на фронтоне, увенчанном крестом, да две декоративные башенки по бокам – вот и все элементы внешнего декора.
Это если не считать самого главного достоинства церкви – нарядного купола, покрытого майоликовой черепицей, выложенной в виде причудливого орнамента. Правда, она к этому времени уже изрядно поизносилась, а местами и вовсе была утрачена.
Празднично разукрашенный купол был виден отовсюду. Альфредо только что имел возможность любоваться им, стоя на открытой террасе палаццо епископа Дориа, настоятеля этой церкви. Если бы о Божьем доме служитель Господа радел так же, как о своем собственном!
Моразини вдруг подумал, а не пообщаться ли с ним? Ему вдруг стал любопытен этот персонаж, который с таким пафосом произносил наставления во время пре-каны. Граф направился ко входу во храм, но вдруг увидел перед собой знакомую парочку, шедшую в том же направлении со стороны четырехэтажной квадратной кампанилы[154]. Витторе и его избранница, а это были именно они, о чем-то оживленно переговаривались.
Нагнав молодых людей, Альфредо застал обрывок их разговора:
– Ваша милость, вы меня, конечно, простите, но ваш брат чрезвычайно надменен и полон презрения к окружающим, – говорила девушка, как бы возражая в чем-то своему спутнику. – Каждая его реплика приправлена щепоткой малабарского[155] перца, а его сарказм вообще возведен в ранг искусства.
– Боюсь, что именно так всё и обстоит на самом деле.
Реплика графа Моразини прозвучала за спиной у пары так неожиданно, что молодые люди вздрогнули и резко обернулись. Альфредо заметил, какой разительно отличной была их реакция. Если девушка вспыхнула румянцем смущения, то Витторе побелел и сжал челюсти, отчего на его миловидном лице обозначились скулы.
– Простите, ваше сиятельство, я вас не заметила, – девушка нашлась первой. – Меньше всего я хотела оскорбить вас.
Моразини ухмыльнулся.
– В вашей характеристике, синьорина Форческо, нет ничего оскорбительного. Мой характер – открытая книга. Тот факт, что вы озвучили мысли, которые посещают головы других, делает вам честь. Я сочту это проявлением вашего здравого смысла.
Девушка удивленно подняла брови.
– Что-то не так? – поинтересовался у нее граф.
– Да нет. Просто странно слышать от вас подобный комплимент.
– Вы соскучились по комплиментам? – в голосе Моразини вновь прозвучала язвительная нотка.
– Нет, что вы, я в них не нуждаюсь, – довольно спокойно ответила ему девушка.
После ее слов воцарилось неуютное молчание, однако нарушить его решилась опять-таки юная спутница виконта.
– Нет, право, милорд, я все-таки хочу перед вами еще раз извиниться. И не только за то, что вам довелось услышать сейчас, но и за инцидент в саду вашей палаццины. Тогда я поддалась эмоциям, а мне не следовало этого делать. Но и это не оправдание. Эмоции можно понять, можно даже объяснить, но на них вряд ли стоит полагаться.
Девушка замолчала и посмотрела графу в глаза, ожидая ответной реплики, но он ей ничего не ответил. Мужчина молча смотрел ей в лицо и лишь снисходительно улыбался при этом. Юная синьорина стушевалась.
А Альфредо вдруг понял, что ему нравится ставить эту милую девушку в неловкое положение. Она при этом так обаятельно теряется и так очаровательно краснеет, что ему захотелось снова и снова поддразнивать ее.
Но синьорина эта была не из робкого десятка. Смутившись на какое-то время, она тут же собралась и адресовала вопрос своему спутнику:
– Витторе, вы лучше знаете вашего брата. Не далее как двумя днями ранее вы советовали мне ни в чем ему не перечить. Не подскажете сейчас, каким образом можно извиниться перед человеком, который всячески избегает возможности принять эти извинения?
Альфредо усмехнулся такому уколу, галантно упакованному в вопрос, адресованный третьему лицу. Но тут как раз в разговор вмешалось это самое третье лицо:
– В самом деле, брат, не стоит ли тебе быть более учтивым и принять извинения синьорины Анджелины? И вообще, не слишком ли ты весел сегодня?
– Не вижу причин для грусти, – ответил Альфредо, всё так же улыбаясь. – Жизнь слишком бесцветна и однообразна и без моей помощи. А что касается извинений твоей избранницы, то, как говорится,
Он протянул руку:
– Мир?
Девушка растерянно переглянулась с виконтом и неспешно протянула свою руку.
– Мир, – ответила она не слишком-то уверенно.
Граф взял в руку ее хрупкую ладошку, затянутую в перчатку, и вдруг ощутил, как его сердце от этого невинного касания внезапно ускорило свой бег. Он сам не ожидал от своего организма подобной реакции, поэтому растерялся на мгновение и, вопреки учтивости, не поднес руку девушки к губам, а лишь слегка пожал ее пальцы.
Витторе же этому примирению чрезвычайно обрадовался и, улыбнувшись, сказал:
– Вот и славно! Может быть, тогда, Фредо, я смогу безбоязненно доверить твоему обществу синьорину Анджелину? Дело в том, что я хотел бы обсудить с епископом Дориа финансовые вопросы. Боюсь, что Лине это будет неинтересно.
– Мне кажется, что с этим церковником только финансовые вопросы обсуждать и можно, – с едкой иронией в голосе заметил граф Моразини, чем вызвал неподдельный интерес во взгляде, устремленном на него юной синьориной. – Обсуждай, но не спеши расплачиваться с ним. Давай сначала с тобой всё хорошенько обговорим, – продолжил Альфредо, обращаясь к младшему брату.
Тот кивнул, соглашаясь, развернулся и пошел в сторону церкви. Через пару минут он уже скрылся за ее вратами.
Моразини перевел взгляд на девушку, провожающую глазами своего избранника. Он вдруг вспомнил, что накануне вечером видел на площади перед этой церковью, как в многолюдной толпе три синьорины, одетые как жены-мироносицы: Мария Магдалина, Иоанна[157] и Саломия[158], – собирали пожертвования для городского сиротского приюта.
В Марии Магдалине он сразу заприметил возлюбленную своего брата. Девушки стояли за большой скамьей в виде прилавка и собирали в корзинки подати. И если в плетенки и клети других девушек подаяния в виде всякого рода снеди и живности: кроликов, кур и петухов – складывали преимущественно прихожанки, то в корзинку, которую держала синьорина Форческо, сыпалась главным образом звонкая монета. И что Альфредо бросилось в глаза в особенности – ее жертвователями были преимущественно мужчины.
Они изо всех сил старались выглядеть перед ней щедрыми и богатыми, заигрывали с девушкой, шутили с ней, осыпали различными комплиментами. Две другие девицы лишь ревниво переглядывались при этом, завидуя успеху своей компаньонки у противоположного пола.
Вспомнив эту сцену, граф Моразини не преминул пошутить на этот счет:
– Забавно, однако, после вчерашнего вашего фурора в роли Марии Магдалины видеть вас в скромной компании моего брата-романтика.
Девушка лишь пожала плечами.
– Что ж, я рада, что для вас я всегда выступаю в роли незадачливой Коломбины[159], на которой вы можете всласть испробовать свое остроумие. Что касается синьора виконта, его общество я всегда рада предпочесть любому другому. И вообще,