Ана Леон – Грехи богов (страница 7)
***
Шаира вёл её по безупречно чистым, беззвучным коридорам Обители. Стены здесь были гладкими, без украшений, поглощали свет и звук.
– Ты – собственность господина, – голос крэха был монотонным, лишённым интонаций. – Твоё место – там, где укажут. Ты не говоришь, если не спрашивают. Ты не смотришь на господина прямо. Ты не приближаешься ближе пяти шагов. Ты поддерживаешь чистоту. Ты не прикасаешься ни к чему без разрешения. Особенно – к вещам господина.
Он остановился перед неприметной дверью. Его тёмные, серебристые глаза были пусты, как озёра на мёртвой земле.
– Артефакт на руке чувствует намерение бегства. Чувствует намерение причинить вред господину или его имуществу. Чувствует попытку снять его или нарушить дистанцию. И… реагирует. Сначала – предупреждение. Импульс боли, сковывающий волю. При повторении – сигнал господину. После чего следует аннигиляция. Как к нему обращаться, тоже понятно?
Лираэль кивнула, сжимая руку с кольцом. Боль. Ей хватало и своей. Но теперь у нее была и цель, и клетка. И ключ от этой клетки, возможно, висел на поясе у того, кто ее захлопнул.
Шаира открыл дверь в маленькую, аскетичную комнатушку с одним маленьким окошком, выходившим на внутренний дворик из чёрного камня.
– Здесь. Жди указаний. Чистота – абсолютная. Каждую долю. – Он исчез, закрыв за собой дверь, не издав более ни звука.
Лираэль осталась одна. Звон цепочки при малейшем движении нарушал гробовую тишину. Зуд под кожей нарастал, обещая новую ночь кошмаров. Мысли путались, полные мрака, ярости и отчаяния. Багровый свет Игнисара, пробивавшийся в окошко, казался отсветом далёкого, чужого пожара.
Пожара, в который она сама теперь отчаянно хотела бросить хоть одну ветку.
Глава 6
Острова Исферии парили в беззвёздной пустоте за гранью миров, словно осколки застывшей вечности, выброшенные на берег небытия. Это было не место, а состояние – сердце реальности, где пульсировала живая память мироздания. Башни, взмывавшие ввысь из светоносного кварца, не были творением рук; они произрастали сами, как кристаллы в гигантской друзе, и хранили в своих переливающихся, непостижимых глубинах не свитки, а саму плоть Времени – Самолетописи. В их мерном, аквамариновом, золотом, багряном сиянии дышала каждая рождённая звезда, каждое пролитое ведро воды, каждый вздох любви и предсмертный хрип. Воздух был наполнен тихим гулом забытых эпох, а свет, струившийся отовсюду, не отбрасывал теней, ибо здесь не было ничего, что можно было бы скрыть.
Хранители, сияющие сущности, чьи формы были подобны текущему свету и беззвучной музыке сфер, парили в этом хрустальном Саду Истины. Они не стерегли его – они были его частью, бесстрастными регистраторами бытия, лишёнными желаний, страхов и пристрастий. Их молчание было краеугольным камнем миропорядка.
И в этот сад вечности, в его нетленный, совершенный покой, ворвалась чума. Не сияющий посланник, а сгущающийся мрак ярости, искривляющий пространство вокруг себя.
Вальгор, Верховный Бог, Дракон-Император, чья воля когда-то сковала первичный хаос, явился во всей своей подавляющей мощи. Его гнев был холоден, как пустота между галактиками, и безжалостен, как закон тяготения. Он пришёл не за советом и не за знанием, а потребовал. Его голос, гулкий, как раскат грома в горах мира, потряс самые основы Исферий:
– Я требую суда! – прогремел Вальгор, и от его слов задрожали кристаллические шпили. – Суд над предательницей! Иштарриэль, богиня пророчеств, нарушила клятву верности пантеону! Она осквернила себя связью с дролем! Я требую вычеркнуть ее имя в Самолетописях!
Ложь, произнесённая с такой силой и уверенностью, что на мгновение даже кристаллы, хранившие Истину, помертвели. Хранители не ответили. Их молчание было красноречивее любых слов. Они видели Подлинное. Они были самой Истиной, а Истина не признаёт судилищ, построенных на ревности и лжи.
Их молчание было оскорбительнее любого отказа. Оно было свидетельством того, что есть нечто, неподвластное воле Верховного. Нечто, что видело его унижение – отказ Иштарриэль стать его супругой, его вещью, его трофеем. Её «нет» не было дерзким бунтом. Это было нечто худшее – тихое, непоколебимое, как вращение планет, отрицание его всевластия. Каждое такое «нет» прожигало его самолюбие, угрожая самой сути существования дракона-императора, построенного на тотальном подчинении. Она была живым укором, напоминанием, что есть воля, не склонённая перед его мощью.
Он нашёл её. Не в сияющих чертогах, а в захолустной, утопающей в зелени деревушке на самом краю Мальверда, где она носила простое имя Аэлин. И была просто женщиной. Рядом с ней был Элион Мальвердский, король-философ, добровольно променявший трон на тихие беседы под сенью дубов и изучение звёздных узоров. И был кое-кто ещё – малыш, годовалый Адрестель, с глазами цвета тёплой, плодородной земли, в которых уже тогда угадывалась глубина, доставшаяся от матери.
Их любовь была тихим тайным огнём, согревающим их маленький мирок. Их укрывало «Сердце Потухшей Звезды» – древний артефакт, вырезавший для них потаённый уголок из ткани реальности, скрывавший их от всевидящего ока богов. Они жили, затаив дыхание, лелея своё хрупкое, украденное у судьбы счастье, всегда ощущая тень страха. И эта тень сгустилась, когда дрожащий шёпот алчного жреца, соблазнённого обещаниями власти, пробил их хрупкую защиту.
Той ночью пришёл только Вальгор. Не с армией, не с громом. Он пришёл как олицетворённая кара, сгусток абсолютного гнева, пожиравший свет и воздух вокруг. Элион вышел навстречу. Не как король, а как мужчина, защищающий свой дом и свою семью. В руке он сжимал родовой меч – жест немеркнущей отваги и горькой, отчаянной беспомощности. Он был букашкой, бросающей вызов урагану.
Верховный Бог не удостоил его взглядом. Для него смертный был пылью под ногами идущего. Дракон-император лениво протянул руку. Его пальцы, холодные, как космическая пустота, коснулись чела короля. Не было жеста, не было усилия. Лишь акт абсолютной воли, отрицающей само существование другого. И тогда произошло нечто ужасное. Из глаз, рта, ушей, даже из пор кожи Элиона хлынули не лучи, а потоки густого, золотого, невыносимо яркого сияния. Это был не свет жизни – это была сама его жизненная сила, его душа, насильно выжигаемая из тела. Тело не рассыпалось – оно застыло в мгновение ока, превратившись в статую из прозрачного, мёртвого янтаря, пылающую изнутри этим адским золотом. Застрявший крик в горле, застывшая гримаса ужаса на лице, поза защитника – всё было сохранено в этой жуткой посмертной маске. И затем статуя рухнула, обратившись в мелкую, бездыханную груду пепла, в котором ещё тлели остатки света. Смерть одним прикосновением. Величие смертных, обращённое в прах.
Иштарриэль выбежала из дома. И в ней вскипела не просто ярость, а гнев самих звёзд, бесконечная скорбь галактик, потерявших свою путеводную нить. Она не кричала. Её глаза, обычно полные безмолвных звёзд, пылали. Вокруг неё пространство звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть, искажаясь от мощи её горя. Богиня метнула в убийцу любимого сгусток чистой энергии – слезу галактики, последний вздох умирающей вселенной.
Но Вальгор был готов. В его длани материализовался Клинок. Не просто оружие – осколок первозданной, до-временной тьмы, Клинок из темного хрусталя. Он был не просто чёрным – он был поглощением света, звука, жизни. Оружие впитало удар, поглотило свет и надежду, не дрогнув. Казалось, оно не отразило энергию, а с наслаждением поглотило её, и на мгновение его чернота стала еще глубже, еще ненасытнее.
И тогда Верховный злостно зашептал. Звук был тише шелеста падающей листвы, но он был страшнее любого раската грома, ибо нёс в себе ледяное дыхание абсолютного зла.
– Ты предпочла дроля мне? – в этом уничижительном слове сконцентрировалось всё его презрение к смертным, к этой «тине», посмевшей прилипнуть к божеству. – Родила отродье? От этой… грязи?
Его взгляд, полный бездонного, вселенского презрения, скользнул к дому, к колыбели, где лежал малыш.
Иштарриэль не стала отвечать. Она бросилась вперёд, не для атаки, а чтобы заслонить собой сына. Последний, отчаянный жест материнской любви.
Клинок вошел. Но не в сердце. Он вошёл в самую суть её божественного бытия, в ту нить, что связывала её с тканью мироздания. Раздался звук – не крик, не стон. Это был предсмертный хрип гаснущей галактики, треск ломающейся реальности. Звёзды в её глазах вспыхнули ослепительным, прощальным светом – и погасли навеки. Её тело не упало. Оно рассыпалось, превратившись в мерцающую, серебристо-чёрную пыль, которую Клинок Тёмного Хрусталя жадно, словно нетопырь, вобрал в себя, поглотив саму память о ней, её силу, её сущность. На мгновение клинок просиял изнутри поглощенными звёздами, став похожим на лоскут ночного неба, а затем вновь стал чернее тьмы, тяжелея от содеянного.
Осталась лишь колыбель. И тишина. И угасающий, потрескивающий артефакт – «Сердце Потухшей Звезды», чей свет теперь агонизировал.
Вальгор зашёл в скромное жилище встал над колыбелью. Он смотрел на ребёнка. В его глазах не было ни ярости, ни скорби, ни торжества. Лишь леденящее душу презрение к этому жалкому комочку из плоти и крови. И холодный, безжалостный, на века вперёд просчитанный расчёт.