Ана Леон – Грехи богов (страница 4)
Лираэль, всё ещё слабая от недавней агонии, выбралась из гамака и выглянула в узкий, пропитанный влагой коридор. Тусклый свет фонаря выхватывал из мрака фигуры у груды мокрых, скользких канатов.
Коренастый мужчина с обвисшим животом и лоснящейся от пота спиной, покрытой синими прожилками татуировок, прижал к стене женщину – одну из грузчиков с Мальверда. Его брюки спущены до колен, обнажая бледные рыхлые ягодицы, которые ритмично двигались.
Женщина, с закатанным до подмышек платьем, висела на нем, ее ноги обвивали его пояс. Ее голова была запрокинута, рот приоткрыт, но вместо стонов вырывалось лишь хриплое, прерывистое дыхание. Ее руки скользили по его жирной спине, оставляя красные полосы от обломанных ногтей.
От всей этой картины веяло чем-то животным, утробным – не страстью, а грязным физиологическим актом, как спаривание. Рядом валялась пустая бутыль из-под дешёвого пойла, из горлышка капала мутная жидкость.
– Не стесняйся, девчонка, – усмехнулся кто-то из темноты, проходя мимо Лираэль к гальюну. Это был старый моряк с лицом, покрытым шрамами, как старая кожаная карта. – На «Призрачке» всем места хватит. Или тебе капитан милее? Он в своей каюте с той рыжей из Альтерии третий тик кряхтит. Бедная койка едва выдер…
Девушка отпрянула, как от удара. В ушах зазвенело. Не от стыда – от внезапного, острого физиологического отвращения.
К этому липкому воздуху, к этим телам, сплетённым в уродливом танце, к этому миру, где боль и похоть были просто фоном, как скрип корабельных балок. Её собственная, тайная боль казалась вдруг чище этого. Наёмница резко развернулась и швырнула в лицо старику, её голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и брезгливости:
– Заткнись, старая трюмная крыса!
Её слова прозвучали неожиданно громко в звенящей тишине. Старик зашипел что-то невнятное, плюясь, а парочка у канатов на зерно3 замерла. Мужчина обернулся, его маленькие, запавшие глаза зло блеснули в полумраке.
Лираэль не стала ждать. Она юркнула обратно в свою каморку, захлопнув за собой дверь с таким треском, что гамак закачался. Она стояла, прислонившись к мокрой от конденсата стене, и часто дышала, пытаясь стереть образ грязи с сетчатки. Отвращение смешивалось со страхом и жгучим стыдом – не за них, а за себя, за то, что она здесь, среди этого драконьего дерьма.
– До чего я докатилась? – мысль пронзила её острее, чем иглы под кожей. – Я следую заказчице, которая прокляла меня, а сама собралась шпионить в городе крэхов, где даже секс похож на акт насилия над грязной тряпкой.
Зеркальная Пыль в кармане вдруг показалась ей не спасением, а ещё одним звеном в этой цепи падения в Бездну. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова начинается знакомое жжение. Скоро ночь. Скоро её собственная, безмолвная агония…
Глава 4
Сходни «Морской Призрачки» уперлись не в камень, а в огромное, отполированное до зеркального блеска ребро древнего крэха. Воздух здесь был другим: сухим, пыльным, с привкусом старой кости и озона. Отсутствие качки после пяти дыхов в море вызывало у Лираэль головокружение, земля уходила из-под ног, заставляя цепляться за поручень.
Она ступила на гладкую, на удивление тёплую поверхность – и почувствовала глухой, низкочастотный гул, идущий снизу, будто исполинский скелет под ней всё ещё дышал во сне.
Её встретил безрадостный, отчуждённый город. Улицы здесь не были мощеными – это были отполированные гигантские кости, сросшиеся в причудливые спирали и арки. По ним струился тусклый, мерцающий свет – не от Игнисара или Никтелы, а исходящий изнутри самих костей, словно они хранили остатки чужой жизни. Здания встраивались в огромные позвонки или вырастали из них, как паразитические грибы – чёрное стекло, кованое железо цвета запёкшейся крови, обтянутые высохшей шкурой каркасы. Никаких прямых углов, только острые изломы и плавные, органичные кривые смерти.
Мосты были перекинуты через зияющие пропасти между «островами» тела. Это были гигантские рёбра, соединённые цепями из сплавленного серебра и костяных пластин. Под ними клубился фиолетовый, почти чёрный туман, и оттуда доносились приглушённые всхлипы, будто на дне тонули дети.
На перекрёстках висели не железные светильники, а те самые стеклянные сферы, о которых девушка слышала, прикованные к костяным столпам. Внутри них клубился свет – кроваво-красный, ядовито-оранжевый, тускло-жёлтый, кислотно-зелёный, холодный голубой, грозовой синий и глубокий фиолетовый. Она видела их все, и от этого зрелища сводило желудок.
Повсюду сновали крэхи. Они двигались по костяным улицам, как призраки, погружённые в свои дела. Мужчина с торчащим из спины спиральным позвоночником, обнажающим серовато-белые позвонки, тащил тележку с углём. Женщина с двумя огромными, полупрозрачными животами, сливающимися в один пульсирующий мешок, продавала жареных насекомых на импровизированной жаровне. Существо без рук, но с десятком болтающихся карманов из собственной кожи на груди и бёдрах, щёлкающими губами пересчитывало осколки. Крэх, покрытый сине-зелёной плесенью и сочащийся желтоватой жижей, спал, прислонившись к стенке дома, а мухи копошились в его язвах. Фигура с десятью немигающими, влажными глазами, беспорядочно растущими по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице следила за каждым прохожим, поворачивая голову неестественными рывками.
Раздавался гул работающих где-то в глубине костей кузниц, скрежет колёс по костяным мостовым. Приглушённые разговоры – хриплые, лишённые эмоций. Ни смеха, ни песен. И, что было самым поразительным, – никаких шёпотов. Эта тяжёлая, гнетущая тишина после морского безумия казалась почти благословением.
Запахи ничем не отличались от обычных бедняцких районов – костная пыль, гарь, металл, озон, сладковатый запах гниения от некоторых крэхов, а за всем этим – едкий химический душок контрабанды, обрабатываемой в подземельях.
Лираэль чувствовала себя белой вороной. Её кожа под грубой одеждой звенела от напряжения, зуд усиливался с каждым тиком. Взгляды прохожих скользили по ней – холодные, оценивающие, чужие. Никто не нападал, но атмосфера тихого, всеобъемлющего отчуждения давила сильнее открытой угрозы.
Девушка шла вглубь города, мимо черепов-мастерских, где внутри огромных глазниц горели кузнечные горны, мимо аллей, выдолбленных в бедренной кости, где торговали странными артефактами и снадобьями в склянках. Над ней нависали громадные лопатки, превращённые в платформы для многоэтажных домов. Воздух становился гуще, теплее. На двадцатом тике под плащом кожа заныла знакомой, леденящей болью. Скоро… Скоро Чёрная Никтела…
И вот она – таверна «Трещина». Вырезана в основании огромного клыка, торчащего из «земли». Над входом – вывеска из сплющенной крэховой кисти, держащей потухший фонарь-сферу с треснувшим стеклом. Дверь – тяжёлая, из тёмного дерева и реберных пластин. Ручка – позвонок. Лираэль толкнула её.
Воздух ударил в нос сыростью, прелостью и сладковатым дымком незнакомых трав. Густой сине-серый мох покрывал стены и потолок, поглощая звук так эффективно, что жужжащий гул города снаружи стал едва слышным шелестом.
Свет исходил не от огня, а от гроздьев мертвенно-бледных светляков, прикованных тонкими цепочками к балкам. Они светили холодным, немигающим светом, отбрасывая густые, непроглядные тени в углах. За стойкой из полированной берцовой кости стоял крэх. Его лицо было почти человеческим, если не считать шрамов, стянувших один глаз в вечную щёлку. Он протирал стеклянный бокал тряпкой, а его единственный глаз скользнул по ннаёмнице – быстро, оценивающе, без интереса.
Лираэль выдохнула. Шагнула внутрь, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней, отсекая последние звуки внешнего мира. Тень Чёрной Никтелы уже накрывала город. Её собственная агония была на пороге. И здесь, в этом глухом, молчаливом коконе изо мха и теней, ей предстояло встретить её.
Боль нарастала вместе с тьмой. Девушка, кинув на стойку пару оков из тяжёлой бронзы с добавлением истинного серебра, заперлась в каморке под крышей. Монеты были последними из тех, что ей дал гонец Мелиоры – аванс за будущее преступление. Давили стены, затянутые мхом. Она приняла щепотку Зеркальной Пыли. Мир поплыл – калейдоскоп бессвязных видений, вспышек, ощущение падения. Физическая боль притупилась до глухого гуда в костях, но страх остался. Серебристые трещины на коже проступили отчётливей, но их свет стал мутным, глухим, как свет угасающей звезды в тумане. А снаружи начался Ад.
Над городом взошла Черная Никтела. Абсолютно чёрный диск, поглощающий свет, как пролитая тушь. Говорили, это закрытый глаз Иштарриэль, богини пророчеств. С её появлением город Тысячи Путей взвыл.
Крики вырвались на улицы. Нечеловеческие, рвущие душу вопли агонии. Лираэль, дрожа, приникла к крошечному окошку, затянутому пыльной паутиной. На мостовой из полированных костей корчились фигуры. Существо с искривлённым позвоночником, торчащим из спины спиралью обнажённых костей, рвало когтями свою кожу до мяса, вопя что-то нечленораздельное. Женщина с огромными, болтающимися карманами из собственной кожи на груди и боках, без рук, яростно грызла свои обрубки конечностей, хруст костей смешивался с хлюпающими влажными звуками, она захлёбывалась кровью и криками. Фигура, покрытая сине-зелёной гниющей плесенью и сочащаяся желтоватой жижей, лежала и стонала, её плоть отслаивалась пластами, обнажая чёрные, изъеденные некрозом ткани. Мужчина с десятком немигающих, стеклянных глаз, беспорядочно растущих по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице, тыкал пальцами в глазницы, выковыривая сгустки и выкрикивая чьи-то имена. Крэх с двумя огромными, отвисшими животами, с ртом, зашитым грубыми нитками, судорожно бился в конвульсиях на камнях и терся об них, пытаясь разорвать узы.