Ана Леон – Грехи богов (страница 3)
У таможенной заставы толпился народ вокруг огромной клети из матового металла. Внутри, шипя и щёлкая чудовищными клешнями, метался скорпионопард – гибрид пумы и скорпиона: гибкое тело ядовито-жёлтого цвета, длинный хвост со стальным жалом, бьющим в такт яростных бросков на прутья. Диковинка с Мальверда для забавы альтерийской знати. Из пасти чудовища капала слюна, оставляя едкие пятна на полу.
Лираэль вспомнила другой, куда более жуткий слух: о двуглавом льве Вальгора – Ауриксе. Шептали, что его туловище имело причудливый окрас: левая половина сияла янтарно-золотым светом полудня, правая же переливалась глубоким звездным пурпуром полночи. Две головы венчали глаза цвета жидкой ртути – холодные, всевидящие. И если кто-то лгал в его присутствии, эти серебряные зрачки вспыхивали ядовито-нефритовым светом. Говорили, что после этого лжеца ждала незавидная участь – стать новым "кирпичом" в мостовой у трона Вальгора, его душу навеки замуровывали в камне.
Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя вмятины-полумесяцы от коротких ногтей, Лираэль поспешно отвернулась от ядовито-жёлтой шкуры и стального жала, растворяясь в людском потоке. Ей нужно было решить, и быстро. До Мальверда, до проклятого города Тысячи Путей на краю Моря Шёпотов, вели пути, о которых шептались с опаской даже в портовых кабаках.
Её глаза, привыкшие выискивать детали, скользнули по причалу дальнего мола. Там, на отгороженном участке под усиленной охраной стражников в латах Вальгора, лежали три огромных круга из чёрного, отполированного до зеркального блеска, обсидиана. На их поверхности были высечены сложные, словно кровоточащие в тусклом свете Игнисара, руны. Разрыв Плоти. Путь богов и их избранных жрецов.
Лираэль слышала леденящие душу истории: как смельчаки пытались активировать круги кровью животных или криками отчаяния – и превращались в кровавый фейерверк из разорванных внутренностей. Говорили, только сами боги могли пользоваться такими порталами безнаказанно. Смех, рвущий пространство… Мысль заставила её содрогнуться, по коже побежали мурашки. Не для смертных. Не для неё.
Девушка перевела взгляд на открытое море. Туда, где над свинцово-серой гладью Шёпотов уже сгущались привычные туманы, скрывающие горизонт. У ближайших причалов покачивались корабли. Но не обычные.
Их паруса, огромные и треугольные, словно крылья гигантских нетопырей, мерцали холодным, призрачно-серебристым светом даже под багровым Игнисаром. «Крылья Никтелы» – пропитаны контрабандным лунным серебром из садов Лаимир. Они ловили ветер даже в штиль над Шёпотами. Но цена проезда была не только в монетах. Шёпоты. Говорят, они заползают в уши, шевелятся в мозгу, принимают голоса любимых, зовут за борт…
Лираэль видела, как один из моряков, грузящих на такой корабль ящики с увядшими чёрными лилиями, вдруг замер, прислушиваясь к пустоте, его глаза остекленели, а по лицу стекала слеза, которую он, казалось, не замечал. Он простоял так несколько долей, пока его товарищ не толкнул его в плечо с грубым смешком. Моряк вздрогнул, словно очнувшись, и, смахнув влагу с щеки оборванным рукавом, с новой яростью впился в работу, будто пытаясь загнать подальше нашептанное видение.
– Шёпоты… – холодная игла страха кольнула Лираэль под ложечкой. – Они уже здесь, у самого берега.
«Морская Призрачка» – прочитала наёмница название на ближайшем судне, выведенное на корме блеклыми буквами, которые, казалось, вот-вот сотрутся соленой водой и временем. Пять, а то и семь дыхов в этом шепчущем аду. Но шанс добраться целой – был. Единственный, что у неё оставался.
– Ищи в ночь Агонии, когда Никтела чернее сажи… – донёсся обрывок фразы от двух старых моряков, делавших зарубки на деревянной плахе. – Мост Теней откроется над самыми глубокими водоворотами. Только шагни в пустоту… если вера твоя крепка. Или отчаяние глубоко.
Девушка сжала кулаки, чувствуя, как под кожей на запястьях уже начинает пощипывать. Она слышала об этом. Невидимая дорога из спрессованных страхов и сломанных клятв. Шаг в сторону – и ты становишься вечным «кирпичом» в его кладке, а твоя тень будет стаскивать в Бездну новых путников. Путь для фанатиков, крэхов или тех, кому нечего терять. У неё же была цель. И страх перед падением был сильнее отчаяния.
Где-то в толпе пробурчали о «Туннелях Плача» – легендарных подземных ходах сквозь самую толщу мира, где текут реки Лаимир.
– Войдёт лишь тот, чья боль чиста, как слеза богини…
Лираэль горько усмехнулась, уголки её губ нервно дрогнули. Её боль была паутиной трещин на коже, а не чистым ручьём. Она была грязной, липкой, ядовитой.
Выбор был очевиден, хоть и отравлен страхом. Девушка направилась к сходням «Морской Призрачки», её шаги были тверды, но плечи напряжены. Пять дыхов, чтобы притупить ночную боль наркотиком и обдумать западню Мелиоры.
– Что за клинок? Почему он так важен? Почему я?
Доверять богине иллюзий было безумием. Но ощущения под кожей, предвещавший полночь, были сильнее разума. Она ступила на покачивающуюся палубу, чувствуя, как мерцающие лунным серебром паруса бросают на неё холодную тень, словно сама Никтела протянула над ней свою руку.
Попутчики не внушали доверия. Мужчина в бархатном камзоле, на котором кислотные пятна соседствовали с вышивкой, нервно перебирал пальцами чётки из желтоватой, похожей на человеческую, кость. Его глаза, запавшие и блестящие, как у голодной крысы, метались по палубе, выискивая что-то – или кого-то. Лираэль заметила, как он ловко, почти незаметно, сунул маленький свёрток в руку одному из матросов в обмен на несколько монет. Торговец. И судя по характерному блеску в глазах и лёгкой дрожи в пальцах, торговец Зеркальной Пылью. Он был здесь не пассажиром, а поставщиком.
Рядом с ним, прислонившись к борту, стояла худая женщина в грязных лохмотьях. Она качала на руках младенца, который надсадно плакал, его лицо было красным от напряжения. Женщина смотрела в пустоту, не пытаясь успокоить ребёнка, лишь механически покачивая его, словно это была не живая душа, а обуза, которую некуда деть.
Матросы с голодными взглядами скользили по фигуре Лираэль, задерживаясь на шее, груди и запястьях. Один коренастый мужлан с лицом, обветренным до состояния старой сморщенной кожи, попытался «случайно» прижаться к ней в узком проходе, его горячее дыхание обожгло щеку. Девушка, не задумываясь, ударила его локтем в живот, почувствовав, как тот согнулся с хрипом, и юркнула прочь, пока ее сердце колотилось где-то в горле.
Качка немедленно схватила за внутренности, заставив ухватиться за скользкие перила. Пронзительный скрип деревянных шпангоутов резал слух, словно крики замурованных в дерево душ. Воздух в трюме был спертым коктейлем из соли, рыбьей требухи, мокрой гнили и крысиного помёта. Её «каюта» оказалась нишей за протекающими бочками пресной воды – пространство в два шага длиной, где нельзя было выпрямиться в полный рост. Гамак, привязанный к скользким от конденсата балкам, казался шатким убежищем над соломой, пропитанной чем-то кислым.
Цикл её боли был предсказуем, как движение стрелок Теневого Кольца. С пятнадцатого тика – первый, едва заметный зуд, словно под кожей ползали невидимые муравьи. К двадцатому – зуд перерастал в жжение, кожа натягивалась и грубела. Двадцать второй – появлялись первые видимые серебристые линии, тонкие, как волос. К двадцать пятому они углублялись, начиная слабо светиться. А двадцать восьмой тик… двадцать восьмой был пиком агонии, когда тело разрывали светящиеся раны, а боль становилась всепоглощающим огнем, в котором растворялось сознание.
Сейчас Норэт показывала двадцатый тик. Жжение. Запершись в своей нише, завесив вход грязной мешковиной, девушка дрожащими руками доставала маленький чёрный свёрток. Зеркальная Пыль горчила на языке, как расплавленная медь, оставляя металлический привкус слюны и ложное ощущение прохлады.
Стены трюма оживали. Серебристые трещины расходились по ним паутиной, пульсируя в такт её сердцу. В углу, за бочками, шевелилась тень – неясная, но с двумя холодными, знакомыми точками вместо глаз. Мелиора. Тень смеялась беззвучно, и её смех был похож на шелест сухих листьев. Гамак качался сам по себе, будто на нём сидел невидимый пассажир.
Боль нарастала волнами. Ощущение, будто миллионы стеклянных игл вонзаются под ногти, в суставы, вдоль позвоночника. Будто кожа трескается изнутри, обнажая нервы. Она кусала ремень гамака до крови, чувствуя соленый вкус на губах, впивалась ногтями в шершавое дерево балки, чтобы не закричать и не выдать себя. Тело сводили судороги, выгибая дугой. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом и грязью на лице. Шёпоты за стенами сливались в один злобный, нарастающий хохот, который заполнял собой всё.
К восходу Игнисара боль отступала, оставляя глухую ломоту в костях и кожу, шершавую, как наждак, и невероятно чувствительную к прикосновениям грубой ткани. Трещины снова становились невидимыми, спрятанными под одеждой, но ощущение хрупкости, как у пересушенного фарфора, готового рассыпаться от неловкого движения, не покидало. Так проходили её дыхи – в цикле отчаяния, боли и наркотического забытья.
Однажды ночью, когда Никтела скрылась за тучами, а Игнисар бросал лишь багровые блики на чёрные волны, наемницу разбудили приглушённые звуки прямо за перегородкой – шарканье, хриплое сопение и влажные шлепки плоти о плоть.