Ана Кор – Ошибка в отчёте (страница 6)

— Поняла.

Катя отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони. Тушь потекла, размазалась под глазами чёрными полосами, делая её похожей на панду.

— Поехали ко мне. Поживёшь у меня, сколько нужно. А потом что-нибудь придумаем.

— Кать, я не могу...

— Можешь. Я сказала — можешь. Не спорь.

Катя завела двигатель. Дворники заскрежетали по лобовому стеклу, сгоняя капли. Они выехали на проспект Мира, и Алиса смотрела в окно на серые дома, на мокрые деревья, на людей в пальто и куртках, спешащих по своим делам. Никто из них не знал, что женщина на пассажирском сиденье только что выбралась со дна. И никому не было до этого дела.

— Спасибо, — сказала Алиса.

— Заткнись, — ответила Катя, но без злости. Тихо, с теплом.

Они ехали по пробкам. Катя материлась на других водителей (тихо, себе под нос), переключала радио. Попалась старая песня «Земфиры». Алиса замерла. Эта песня играла на их свадьбе с Дмитрием. Она зажмурилась, чтобы не заплакать. Катя, не глядя, положила руку на её колено и сжала.

— Всё пройдёт, — сказала Катя. — Будет больно, а потом пройдёт. Я знаю. Я была на твоём месте, помнишь?

— Помню.

— И ничего — выжила. И ты выживешь.

Машина свернула во двор, припарковалась на газоне — как всегда, с нарушением. Катя выключила двигатель.

— Приехали. Добро пожаловать домой.

Катина квартира встретила Алису теплом — густым, почти осязаемым, которое обволокло лицо, руки, продралось сквозь промёрзшее пальто и добралось до самой грудной клетки. В прихожей пахло ванилью — Катя зажигала ароматические свечи, когда хотела создать уют, — и ещё чем-то домашним, неуловимым, возможно, выпечкой или корицей. Алиса скинула туфли — те самые лодочки на среднем каблуке, потёртые на мысках, — и ступни утонули в мягком ворсе ковра. Тёплый, пушистый, он щекотал пальцы, согревая их после ледяного бетона хостела.

— Раздевайся, — скомандовала Катя, снимая пальто и вешая его на плечики. — Тапки вон там, зелёные. Твои.

Алиса послушно стянула пальто. Под ним оказался тот самый свитер — серый, кашемировый, подарок Дмитрия на прошлое Рождество. Она вдруг подумала: «Надо будет его выбросить. Или сжечь». Потом надела зелёные тапки — мягкие, пушистые, с мордочками зайцев на мысках. Катя любила такие смешные вещи.

— Иди на кухню, я сделаю завтрак, — сказала Катя, подталкивая Алису в спину. — Давай-давай, не стой.

Кухня была маленькой, но уютной — жёлтые шторы в горошек, белые шкафчики с блестящими ручками, на подоконнике — горшок с геранью и три фиалки. Стол накрыт клеёнкой в цветочек, на плите шипит чайник. Алиса села на табуретку, обхватив колени руками. Колени дрожали — то ли от холода, то ли от нервов.

Катя засуетилась у плиты. Достала сковороду, масло, яйца, бекон. Пахло жареным — вкусным, настоящим, от чего у Алисы свело желудок. Она не ела со вчерашнего утра, только сухарь и воду. Желудок скрутило, заурчало громко, неприлично.

— Голодная? — Катя даже не обернулась. — Сейчас будет.

Через десять минут перед Алисой стояла тарелка с яичницей-глазуньей, двумя ломтиками бекона и помидором черри. А рядом — кружка горячего какао с маршмеллоу. Катя знала, что она любит.

— Ешь, — приказала Катя, садясь напротив со своей чашкой кофе.

Алиса взяла вилку. Руки дрожали так сильно, что вилка звенела о край тарелки. Она отрезала кусочек яйца, поднесла ко рту. Желток тёк по белку, пахло сливочным маслом и копчёным беконом. Первый укус — и рот наполнился вкусом, таким ярким, что на глаза навернулись слёзы. Она не плакала от боли — плакала от облегчения. Тёплая еда, мягкий свет, запах ванили. Безопасность.

— Вкусно? — спросила Катя, хотя ответ был очевиден.

— Очень, — выдавила Алиса с набитым ртом. Стыдно, но она не могла остановиться. Ела быстро, жадно, как животное, которое боится, что еду отнимут.

— Не торопись, никто не отнимет.

Катя смотрела на неё с тревогой и жалостью. Алиса знала этот взгляд — так смотрят на побитую собаку, которую подобрали на улице. Но она не обижалась. Потому что это была правда — её побили. Жизнь побила.

Когда тарелка опустела, Катя забрала её, поставила в мойку. Потом повернулась к Алисе, уперев руки в бока.

— А теперь — душ. Вода горячая, я включила бойлер. Мочалка новая, гель для душа — твой любимый, с манго. Полотенце в шкафу. Иди, не спорь.

Алиса хотела сказать, что ей не нужен душ, что она хочет просто лечь и провалиться в сон. Но посмотрела на свои руки — грязные, с чёрными ободками под ногтями, — и поняла, что Катя права. Она была грязной. Физически и морально.

В ванной пахло хвоей и мятой — Катя развесила саше на батарею. Алиса разделась, встала под душ. Горячая вода ударила по голове, по плечам, по спине, смывая слой за слоем: пот хостела, запах чужих сигарет, привкус отчаяния. Она намылила мочалку, тёрла кожу до красноты, будто пыталась смыть не грязь, а память. Кожа горела, но Алиса продолжала тереть — руки, ноги, живот, грудь. Потом она просто стояла под струями воды, закрыв глаза, и слушала, как капли стучат по кафелю. Шум воды заглушал мысли. Впервые за двое суток её голова была пустой.

Она простояла в душе двадцать минут, пока вода не начала остывать. Потом выключила, закуталась в махровое полотенце — большое, мягкое, пахнущее кондиционером. В зеркале, запотевшем, отражался размытый силуэт. Алиса провела ладонью по стеклу, стирая пар. Увидела себя — с мокрыми волосами, с красной, распаренной кожей, с глазами, в которых всё ещё стояла боль, но уже не такая острая. Она чуть-чуть ожила.

Катя ждала в комнате. На диване уже лежало чистое постельное бельё — светло-голубое, с ромашками. Рядом — футболка для сна, большая, мужского покроя, видимо, из её коллекции «одежда для дома».

— Надевай, — Катя кивнула на футболку. — И ложись. Тебе нужно отдохнуть.

— Я не хочу спать, — солгала Алиса.

— Врёшь. Иди.

Алиса натянула футболку. Та оказалась длинной, до колен, мягкой от множества стирок. Пахло порошком «Тайд» и чем-то цветочным. Она легла на диван, укуталась в одеяло. Тело провалилось в мягкость матраса — не в жесткую койку с торчащими пружинами, а в настоящую постель, с подушкой, которая пахла лавандой. Алиса закрыла глаза. Сон подкрался мгновенно, но она не провалилась в него — она балансировала на грани, слыша, как Катя ходит по квартире, как зажигается свет на кухне, как тикают часы.

Вечер наступил незаметно. Алиса продремала несколько часов, просыпаясь от каждого шороха, но не открывая глаз. В какой-то момент она почувствовала, что Катя села на край дивана.

— Не спишь?

— Нет.

— Пойдём на кухню. Поговорим.

Алиса села. В комнате было темно — только уличные фонари пробивались сквозь шторы жёлтыми полосами. На кухне горел свет — мягкий, тёплый. Катя заварила чай — мятный, с мёдом. Поставила на стол две кружки, тарелку с печеньем.

— Рассказывай, — сказала Катя, садясь напротив. — Всё. С самого начала.

Алиса сжала кружку ладонями. Тепло обожгло пальцы. Она начала говорить. Сначала тихо, неуверенно, потом громче, быстрее, как прорывающаяся плотина. Рассказала про увольнение — как Алла Викторовна сказала «следующий», как она вышла с коробкой, как ехала в метро. Рассказала про Дмитрия — как застала его с Юлей, его спокойное «ты рано», её усмешку. Рассказала про квартиру, про то, как собирала пакет, про пустоту в груди.

— Я хотела умереть, — призналась Алиса, и голос её дрогнул. — Стояла у окна и думала: а что, если просто шагнуть? Шестой этаж, не выживу. Но потом подумала о маме. Она не переживёт.

Катя слушала, не перебивая. Только пальцы её сжимали кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Потом я пошла в хостел, — продолжила Алиса. — «Уютный дворик». Ты видела это место. Койка за пятьсот рублей, дядя Витя, который храпит и пахнет перегаром. Женщина с младенцем, у которой нет молока, но она всё равно кормит. И девочка — Лена, шестнадцать лет, с синяками под глазами. Мать выгнала, отчим бил. Она сказала, что хотела пойти на панель, но боялась.

Катя вздрогнула.

— Шестнадцать лет, — повторила Алиса. — Она там живёт уже три недели. И у неё нет никого. Совсем.

— А у тебя есть я, — тихо сказала Катя.

— Я знаю. Поэтому я позвонила.

Катя поставила кружку на стол, встала. Подошла к окну, повернулась спиной. Алиса видела, как дрожат её плечи.

— Когда я узнала, что ты пропала, — сказала Катя, не оборачиваясь, — я думала, что сойду с ума. Я обзвонила все больницы. Все морги. Сначала в своём районе, потом во всей Москве. Димка сказал, что ты ушла сама, что он ни при чём. Я ему не поверила. Он всегда был мудаком, но чтобы так... чтобы выгнать на улицу, без денег, без работы...

Она резко развернулась. Глаза её блестели от слёз.

— Я его убью, — сказала Катя спокойно, как констатируют факт. — Я найду его и убью. Мне плевать на срок.

— Не надо, — Алиса покачала головой. — Он не стоит того.

— Он вышвырнул тебя, как мусор. Семь лет. Семь лет, Алиса! Ты бросила из-за него филологию, пошла в экономический, потому что он сказал «филология — это не профессия». Ты работала на трёх работах, когда он сидел без денег. Ты вытащила его из долгов, из кредитов. А он...

— Я знаю, — перебила Алиса. — Я всё знаю. И я ненавижу его. Но сейчас не об этом. Сейчас мне нужно понять, как жить дальше.

Катя вытерла слёзы тыльной стороной ладони, села обратно на стул. Посмотрела на Алису долгим, изучающим взглядом.