Ана Кор – Ошибка в отчёте (страница 4)

— На несколько дней, — ответила она. — На неделю, наверное.

— А потом?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, — Лена помолчала. — Мне Света сказала, что если не заплачу до понедельника, выгонит. А у меня осталось триста рублей. Я думала пойти на панель, но боюсь. Там такие мужики — злые. Меня уже один раз…

Она не закончила. Отвернулась к стене, натянула одеяло на голову. Через секунду из-под одеяла послышалось тихое, сдавленное всхлипывание. Алиса хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Как она может утешить эту девочку, если сама не знает, что делать со своей жизнью? Она просто лежала и слушала, как Лена плачет — тихо, почти беззвучно, как плачут те, кто привык, что их никто не слышит.

Через несколько минут всхлипывания стихли. Лена, видимо, уснула — или просто перестала плакать, потому что слёзы кончились. Алиса осталась одна в темноте, под мигающий красный свет и храп дяди Вити.

Она снова начала считать деньги. Три тысячи наличными. Двенадцать на карте. Пятнадцать тысяч всего. Хостел — четыреста пятьдесят в сутки. Минимум на питание — триста рублей в день, если есть только хлеб, дешёвую колбасу и пить воду из-под крана. Душ — пятьдесят рублей через день. Итого — около восьмисот рублей в сутки. Пятнадцати тысяч хватит на восемнадцать дней. Восемнадцать дней, чтобы найти работу, снять жильё, не умереть с голоду.

Восемнадцать дней.

Алиса почувствовала, как внутри поднимается паника. Сначала лёгкое беспокойство, как мурашки по коже. Потом сердце забилось быстрее — глухо, тяжело, где-то в ушах зашумело. Потом дыхание перехватило, и она поняла, что не может вдохнуть полной грудью. Воздух в комнате стал вязким, как студень, он не проходил в лёгкие, застревал в горле колючим комком. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Руки задрожали — мелко, противно, так, что пальцы, вцепившиеся в одеяло, побелели.

«Это паническая атака», — подумала она. Она читала о таких. Но никогда не испытывала. Оказывается, это похоже на умирание. На то, когда земля уходит из-под ног, а ты падаешь в бесконечную чёрную яму, и не за что ухватиться.

Алиса села на койке, свесив ноги. Пот выступил на лбу — холодный, липкий. Она вцепилась в железный край койки, чтобы не упасть. Металл был ледяным, шершавым, с заусенцами. Она сжимала его так сильно, что заусенцы впились в ладони.

— Дыши, — прошептала она себе. — Просто дыши.

Она сделала вдох — короткий, рваный. Выдох — ещё короче. Ещё вдох — на этот раз глубже. Лёгкие обожгло холодным воздухом, смешанным с запахом чужого пота и сырости. Выдох. Ещё вдох. Сердце постепенно успокаивалось, возвращалось к нормальному ритму. Дрожь в руках утихла. Только слабость осталась — такая, будто она пробежала марафон.

Она не могла спать. Мысли метались, как змеи в банке. Работа. Где искать работу с двумя дипломами, когда на рынке кризис, а в резюме — пять лет в компании, которая даже не даст нормальной рекомендации? Дмитрий позвонит её бывшему начальнику и всё испортит — он это умел. Он всегда умел портить ей жизнь. Ещё когда они жили вместе, он звонил её коллегам и жаловался, что она слишком много работает. Он говорил: «Ты нужна мне дома, а не в этом офисе». А теперь он же попытается лишить её последнего шанса.

Алиса почувствовала, как в груди снова закипает злость. Горячая, обжигающая, как расплавленный свинец. Она ненавидела его. Ненавидела за равнодушие в глазах, когда она стояла в дверях спальни. За то, как он спокойно сказал «ты рано». За то, что он не попытался объясниться, не попросил прощения, даже не сделал вид, что ему стыдно. За то, что он выбросил семь лет, как пустую бутылку из-под пива.

Но злость быстро угасла, оставив после себя только пепел. И пустоту. Опять пустоту.

Алиса легла на спину, уставившись в чёрный потолок. Красный огонёк пожарной сигнализации мигал через каждые три секунды — раз, два, три — вспышка. Раз, два, три — вспышка. Она считала эти вспышки, как овцы, чтобы уснуть. Сто семь. Сто восемь. Сто девять.

Не помогало.

Она вспомнила, как в детстве, когда не могла уснуть, мама садилась рядом и гладила её по голове. Мамины руки пахли яблоками и мукой — она пекла пироги по выходным. Алиса закрыла глаза и попыталась представить этот запах — яблоки, корица, свежая выпечка. Но вместо него в нос ударил запах перегара дяди Вити и сырости. Мамы нет. Мама далеко. И она не может ей позвонить — не сейчас, когда голос дрожит, а слёзы стоят на грани.

— Мама, — прошептала Алиса в темноту. — Мне так страшно.

Никто не ответил.

Она лежала и слушала, как дышат другие люди. Дядя Витя — глубоко, с присвистом. Женщина с младенцем — тихо, почти беззвучно, устало. Лена — ровно, как ребёнок, хотя она уже не ребёнок, хотя кто знает, сколько ей пришлось пережить. Алиса вдруг подумала, что они все здесь — отбросы общества. Те, кого вышвырнули на обочину. У кого не было второго шанса. И она теперь одна из них.

Паника вернулась — с новой силой. Алиса прижала подушку к лицу, чтобы заглушить собственное дыхание. Сердце снова забилось быстрее, пот выступил на спине, пропитывая тонкую футболку. Она хотела закричать — громко, во весь голос, так, чтобы стены дрожали. Чтобы все проснулись, чтобы кто-то пришёл и спас её. Но она знала — никто не придёт. Никто не спасёт.

— Ты чего? — снова раздался голос Лены. Девочка не спала. Или проснулась от её метаний.

— Ничего, — прохрипела Алиса. — Всё нормально.

— Не нормально. Я слышу, как ты дышишь. У тебя паника? У меня тоже бывает. Мне психиатр сказал, что нужно дышать в пакет. Но пакета нет. Ты попробуй в ладони.

Алиса убрала подушку, сложила ладони лодочкой, прижала ко рту и носу. Тёплый, влажный воздух от её собственного дыхания обжёг лицо. Пахло слюной и паникой. Она дышала в ладони — вдох, выдох, вдох, выдох — пока сердце не успокоилось.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — Лена помолчала. — Знаешь, ты держись. Ты взрослая, у тебя образование. Ты выберешься. А я... я, наверное, нет.

— Не говори так.

— Правда. Такие, как я, не выбираются. У меня нет ни образования, ни денег, ни семьи. Только дырка от бублика. Но ты — другое дело. Ты не должна быть здесь.

Алиса хотела ответить, но не нашла слов. Что она могла сказать этой девочке? Что всё будет хорошо? Она не верила в это сама.

Лена снова замолчала, и через минуту её дыхание стало ровным — она уснула. Алиса осталась одна.

Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Алиса смотрела на мигающий красный огонёк и считала. Четыреста двадцать три. Четыреста двадцать четыре. Четыреста двадцать пять. Мысли постепенно затуманились, тело обмякло, веки отяжелели. Усталость взяла своё — не та, физическая, а глубокая, экзистенциальная, когда организм выключается сам, чтобы не сойти с ума.

Она засыпала под утро. Красный свет всё ещё мигал, дядя Витя всё ещё храпел, женщина с младенцем всё ещё спала, прикрыв переноску своим телом. Где-то далеко, за стенами хостела, начинался новый день — серый, ноябрьский, холодный. Но Алиса этого уже не слышала.

Перед тем как провалиться в темноту, она прошептала:

— Я справлюсь. Я должна.

И провалилась в сон без сновидений — чёрный, глубокий, как колодец. И только когда сознание окончательно отключилось, слёзы, которые она сдерживала всю ночь, наконец потекли — тихо, беззвучно, выжигая солёные дорожки на щеках и капая на серую наволочку, пахнущую чужим горем.

Глава 2 (Спасательный круг)

Пятница, семь утра. Хостел «Уютный дворик» просыпался не от солнечного света — окон в комнате не было, — а от резкого, требовательного стука в дверь. Кто-то молотил кулаком по филенке с такой силой, что дребезжали железные каркасы кроватей, а с верхней полки шкафчика упала чья-то кружка и разбилась с противным звоном. Алиса вздрогнула, подскочила на койке, ударившись головой о низкий потолок. Боль прострелила от темени до шеи — острая, искрящаяся.

— Подъём! — раздался голос Светы за дверью. Грубый, прокуренный, не терпящий возражений. — Через час освобождать койки, кто не продлевает. Деньги на ресепшн — живо!

Дядя Витя заворочался на нижней койке, выругался матом — длинно, смачно, с упоминанием «этой стервы Светки» и «матери её». Потом сел, почёсывая волосатую грудь, и закашлялся — глухо, надрывно, так, что заколотило в груди. От него пахло перегаром, мазутом и утренней мочой — резко, удушающе. Женщина с младенцем уже не спала — она сидела на своей койке, кормя ребёнка грудью, и смотрела в одну точку пустыми, ничего не выражающими глазами. Ребёнок чмокал, причмокивал, издавал довольные звуки. Лена, девочка с синяком, лежала на спине, уставившись в потолок, и что-то шептала — молитву, наверное.

Алиса спустилась с верхней койки, чувствуя, как ноет каждый сустав. Спала она в одежде — джинсах, свитере, носках — потому что было холодно, а одеяло оказалось слишком тонким. Теперь джинсы мялись на коленях, свитер задрался, открывая полосу голого живота. Кожа на животе была бледной, с красными полосами от резинки трусов. Алиса одёрнула свитер, поправила джинсы.

— Ты продлеваешь? — спросила Лена, не поворачивая головы.

— Не знаю, — ответила Алиса. Голос сел за ночь — хриплый, как у курильщика. — Думаю.

— Думай быстрее. Света выгоняет в двенадцать, если не заплатишь. И шкафчик освободи.