Ана Кор – Ошибка в отчёте (страница 3)

Она поехала на «ВДНХ». В метро её качало, вагон был полупустым — поздний вечер, рабочие разъехались по домам. Напротив сидела пожилая женщина с тяжёлыми сумками, смотрела на Алису с жалостью. Алиса отвела глаза.

Хостел «Уютный дворик» находился в подвале старого дома на улице Космонавтов. Вывеска была кривой, подсветка не работала, только маленькая табличка на двери с надписью от руки. Алиса толкнула дверь. Звякнул колокольчик.

За стойкой сидела женщина лет сорока, с татуировкой на шее — дракон, выползающий из ворота чёрной футболки. Короткие чёрные волосы, проколотая бровь, взгляд тяжёлый, как кувалда. От неё пахло ментоловыми сигаретами — «Винстон», зелёный — и дешёвым пивом.

— Свободно? — спросила Алиса, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Койка в восьмом номере, — женщина — видимо, Света — даже не посмотрела на неё. — Пятьсот рублей за ночь. Оплата вперёд. Завтра в двенадцать освобождать, если не продлишь. Душ платный — пятьдесят рублей, пять минут. Курить в номере нельзя — вылетишь без возврата.

Алиса достала пятьсот рублей — одну из трёх купюр. Положила на стойку. Пахло сыростью, пережаренным маслом и чужой стиркой. Света дала ей ключ — простой металлический, на пластмассовой брелоке с номером «8». И постельное бельё — серое, застиранное, с дыркой на простыне и пятном, похожим на кровь.

— Шкафчик под койкой, — буркнула Света, показывая пальцем с обломанным ногтём в коридор. — Не шурши ночью.

Коридор был узким, с низким потолком, покрашенным дешёвой белой краской, которая пузырилась и отслаивалась. Лампочка под потолком горела вполнакала, давая жёлтый, маслянистый свет. Пахло хлоркой, старыми тряпками и табаком. Пол — бетонный, покрытый линолеумом с вытертым до дыр рисунком.

Номер восемь находился в конце коридора. Алиса толкнула дверь. В нос ударила смесь запахов — пот, дешёвый табак, прокисшее молоко, детский крем и ещё что-то кислое, возможно, моча. Комната была маленькой, без окон, с восемью двухъярусными кроватями, стоящими в два ряда. Железные каркасы, серые матрасы в пятнах. На стенах — обои в цветочек, которые помнили ещё советские времена. Кто-то написал чёрным маркером: «Добро пожаловать в ад», ниже красной пастой: «Выхода нет».

На нижней койке у стены спал мужчина в рабочей робе. Ему было лет пятьдесят, лицо в морщинах, небритое, руки в мазуте. Он храпел — громко, с присвистом, так, что дребезжали пластиковые окна. От него пахло перегаром, мазутом и дешёвым табаком — «Примой», с резким аммиачным оттенком. Это, видимо, и был тот самый дядя Витя из отзывов.

На верхней койке напротив сидела девочка. Алисе показалось, что ей лет шестнадцать, не больше. Худая, до прозрачности, с острыми ключицами, торчащими из выреза грязной футболки. Короткие тёмные волосы, синяк под левым глазом — свежий, жёлто-фиолетовый, и другой, старый, под правым. Она листала ленту в телефоне, но её глаза были пустыми, немигающими. От неё пахло дешёвым шампунем, потом и страхом.

На соседней койке, у входа, спала молодая женщина с младенцем. Ребёнок лежал в пластиковой переноске на полу, потому что на койке не хватало места. Ему было месяца три, не больше. Он тихо посапывал, причмокивал во сне. Женщина — лет двадцать пять, с чёрными кругами под глазами, измождённая — лежала на боку, прикрыв переноску своим телом. От неё пахло грудным молоком, детским кремом и той особенной усталостью, которая не проходит даже во сне.

Алиса нашла свою койку — верхнюю, у двери. Постельное бельё оказалось ещё хуже, чем она ожидала: простыня в жёлтых пятнах, пододеяльник с дырой, наволочка пахла чужим потом. Она застелила койку, положила в изголовье пакет с вещами. Лезть в шкафчик не стала — не доверяла.

Она легла на бок, поджав колени к груди, и закрыла глаза. Дядя Витя храпел. Девочка Лена — Алиса не знала её имени, но мысленно назвала её так — что-то шептала в телефон. Женщина с младенцем тихо застонала во сне.

Пахло чужой жизнью. Чужим отчаянием.

Алиса прижала пакет с вещами к груди, чувствуя через полиэтилен твёрдые углы дипломов. Два высших образования. Пять лет работы. Семь лет брака. Всё это уместилось в один синий пакет из «Перекрёстка».

Она не плакала. Слёз не было. Только пустота — огромная, чёрная, как космос.

И тихий голос внутри: «Как ты здесь оказалась?»

Она не знала ответа.

Ночь в хостеле навалилась медленно, как густая чёрная патока. Сначала выключили свет в коридоре — Света прошла по этажу, щёлкая тумблерами, и за её шагами вязкая тьма заполнила узкий проход, оставив только тусклую лампочку над пожарной сигнализацией. Красный огонёк мигал через равные промежутки, отбрасывая на стены кровавые отсветы. Потом замолчали голоса — женщина с младенцем перестала шептать, девочка Лена отключила звук на телефоне, и только дядя Витя продолжал храпеть — ровно, с присвистом, иногда всхлипывая во сне, как будто даже в забытьи его продолжали мучить чужие голоса.

Алиса лежала на верхней койке, поджав колени к груди, и смотрела в потолок. Серый бетон, отслаивающаяся краска, трещина, которая шла от угла к углу, как разорванная вена. В темноте потолок казался бесконечным — низким, давящим, готовым рухнуть на неё в любую секунду. Пахло сыростью, перегаром и чужой пылью — той, которая въелась в матрас, в одеяло, в подушку, в каждую нитку серого белья. Алиса зарылась носом в наволочку, но вместо утешения почувствовала только запах чужого пота — солёный, кисловатый, с горьковатым оттенком страха. Её собственный страх примешивался к нему, создавая коктейль, от которого хотелось вырвать лёгкие.

Она не спала. Не могла. Глаза слипались, веки тяжелели, но стоило закрыть их, как перед внутренним взором вспыхивали картинки: Дмитрий на кровати, его спокойное лицо, родинка на левом плече, которую она целовала тысячу раз. Юля, её усмешка, её длинные светлые волосы, распущенные по подушке. Запах духов — цветочный, приторный, от которого до сих пор подкатывала тошнота к горлу. Алиса перевернулась на спину, потом на живот, потом снова на бок. Койка скрипела при каждом движении — ржавые пружины вгрызались в рёбра через тонкий матрас.

Воспоминания лезли, как черви из раны. Семь лет. Семь лет жизни, выброшенных в помойку. Она вспомнила, как они познакомились в библиотеке экономического факультета. Ей был двадцать один, ему двадцать пять. Она искала книгу по макроэкономике, а он стоял у стеллажа с детективами и улыбался. «Это место занято?» — спросил он, кивнув на стул рядом. Алиса тогда подумала: какой красивый. Высокий, тёмные волосы, серые глаза, и улыбка — открытая, мальчишеская. Она ответила: «Зависит от того, что вы хотите». Он рассмеялся. Они проговорили до закрытия библиотеки — о книгах, о музыке, о жизни. Потом он провожал её до общаги, и на прощание поцеловал в щёку. Лёгко, почти невесомо. Её сердце тогда выпрыгивало из груди.

А теперь — хостел. Койка за пятьсот рублей. Дядя Витя, который во сне матерится на начальника. Девочка с синяками. Женщина с младенцем, у которой, наверное, тоже не было выбора.

Алиса прижала ладони к лицу. Кожа была горячей, сухой, как наждачная бумага. Глаза саднили от напряжения. Она не плакала — слёзы не шли, застряли где-то глубоко, в горле, в грудной клетке, в солнечном сплетении. Только пустота и тяжесть.

— Ты не спишь? — раздался тихий голос из темноты.

Алиса вздрогнула. Повернула голову. С нижней койки напротив на неё смотрела девочка — Лена. Её лицо в тусклом красном свете пожарной лампочки казалось восковой маской: бледное, худое, с провалившимися щеками и огромными глазами, в которых отражался мигающий огонёк. Синяк под левым глазом расплылся ещё больше, заняв полскулы — фиолетово-жёлтое пятно, похожее на карту неизвестного материка.

— Не сплю, — ответила Алиса шёпотом, чтобы не разбудить других.

— Я тоже, — Лена помолчала. — Здесь трудно спать. Дядя Витя храпит, как трактор. А Света иногда ночью ходит проверять, чтобы никто не курил в номере. Она страшная, да?

— Страшная, — согласилась Алиса.

— Ты чего здесь? — спросила Лена без обиняков, так, как спрашивают только дети и те, кому уже нечего терять. — В смысле, почему ты в хостеле? У тебя нет дома?

Алиса замялась. Что сказать этой девочке? Правду? А какая у неё правда? Муж изменил, выгнал, работы нет, денег нет. Такая же банальная история, как тысячи других.

— Муж выгнал, — коротко сказала она.

— А родители?

— Мама в Твери. У неё больное сердце. Я не могу ей сказать.

— А я маме сказала, — Лена усмехнулась, но в усмешке не было веселья — только горечь. — Она сказала, что я сама виновата. Что шлюха и наркоманка. Хотя я не наркоманка. Я просто траву курю иногда. А шлюха — это она. У неё каждый месяц новый мужик. Отчим, который меня выгнал, уже третий.

Алиса молчала. Что можно ответить шестнадцатилетней девочке с синяком под глазом, которая ночует в хостеле, потому что родная мать назвала её шлюхой?

— А ты чего не ушла к подруге? — спросила Лена.

— Подруга в командировке. Вернётся только через неделю.

— Через неделю, — эхом повторила Лена. — А у тебя деньги есть на неделю?

Алиса закрыла глаза. Она посчитала. Три тысячи наличными, двенадцать на карте. Четыреста пятьдесят рублей за ночь — это около трёх тысяч за неделю. Плюс еда — если питаться хлебом и водой, можно уложиться в тысячу. Но душ платный — пятьдесят рублей за пять минут. И ещё нужно будет купить что-то из одежды — она взяла только самое необходимое. И проезд. И…