Ана Хуанг – Разрушительная ложь (страница 63)

Я до сих пор не рассказала семье, что меня уволили. Каждый раз, когда я хотела это сделать, слова застревали на полпути и исчезали.

– Отлично. – Я поднесла стакан с водой к губам, надеясь, что никто не заметит легкой дрожи руки.

– Хм. – Вилка Натальи царапала тарелку, как гвоздь классную доску. – Знаешь, что интересно? На днях я была в том районе. Ездила на встречу рядом с вашим офисом и решила заглянуть и поздороваться. Но когда я зашла, администратор сказала, ты там больше не работаешь. По ее словам, уже почти два месяца.

Все замерло, будто она нажала на паузу. Мы стали не людьми, а восковыми статуями самих себя, застывшими в гротескных позах шока и отрицания.

Кристиан остался единственным, кто подавал признаки жизни. Его заботливое тепло ласкало мою заледеневшую кожу, а ровное дыхание успокаивало нервы.

Я думала, его присутствие за ужином выбьет меня из колеи, но получилось ровно наоборот.

Увы, я не могла сказать того же о родителях.

Отец посерел, а рот матери образовал удивленную красную О. Удивить Джарвиса и Мику Алонсо – исключительное достижение, и меня посетило безумное, глупое желание выхватить телефон и записать момент для потомков.

– Я сказала им – наверное, это ошибка. – Глаза Натальи пригвоздили меня к земле, словно жука. – Не может же быть, что тебя уволили, а ты нам не сказала. Верно, Стелла?

Я почувствовала на языке привкус желчи.

Желание снова солгать почти наложило на меня свои чары, но нельзя продолжать фарс вечно. Рано или поздно они узнают правду.

Пришло время перестать прятаться и признать случившееся.

– Не ошибка. Я больше не работаю в журнале. – Каждый слог царапал мне горло. – Меня уволили в середине февраля.

Тишина повисла в комнате еще на мгновение, а потом взорвалась проклятиями и криками.

– Середина февраля! Как ты могла так долго скрывать? – спросила мать по-японски.

Она выросла в Киото и возвращалась к своему родному языку всякий раз, когда нервничала.

– Я ждала подходящего момента, чтобы сказать, – ответила я по-английски.

Я не занималась японским много лет, но его звучание было настолько знакомым, что я снова почувствовала себя в школе выходного дня. Родители были слишком заняты, чтобы учить меня и Наталью, поэтому они записали нас на уроки испанского, немецкого и японского, когда мы были детьми. Они сказали, это должно помочь принять наше смешанное происхождение, но я подозревала, это скорее связано с преимуществами при поступлении в колледж.

– А что ты делала все это время? – Гнев отца просачивался в каждый угол комнаты. – Ты не нашла новую работу за два месяца?

Я накручивала кулон на палец, пока он не перекрыл кровообращение.

Сдержанно, спокойно, собранно.

– Я не ищу другую офисную работу. Я много зарабатываю с помощью блога и только что подписала контракт с крупным брендом. Шестизначную сумму. У меня нет проблем с деньгами.

– Возможно, но это не стабильный доход. – Джарвис так сжал губы, что они казались белой полосой на смуглой коже. – Что будет, когда контракты иссякнут? Или если ты потеряешь аккаунт? Как насчет резервного фонда? Сколько у тебя сбережений?

Он выстреливал вопросы, как пули.

– Я… – я глянула на Кристиана, который слегка кивнул, молча выражая поддержку. Вид у него был безмятежный, но во взгляде скрывалось какое-то беспокойство. По моей спине пробежала дрожь.

– Я не планирую постоянно зарабатывать только на блоге. На самом деле… – Просто скажи. – Я хочу создать собственный бренд. Модной одежды. У меня осталось немного сбережений, но я пополню их, как только получу следующий платеж по контракту с «Деламонте».

Над столом повисла гильотина тишины, а потом рассекла воздух и вызвала новый взрыв.

– Ты же не серьезно! – Мика сжала вилку до побелевших костяшек. – Модельер? Стелла, ты окончила Тайер. Ты можешь быть кем угодно! Почему ты выбрала дизайн?

Отец зациклился на другой части фразы. – В смысле, у тебя осталось немного сбережений? Куда делась остальная часть?

На шее выступил пот.

Со щитом или на щите.

Родители уже разозлились. Можно сорвать пластырь с другого секрета и сразу разобраться с последствиями.

– Я оплачивала уход за Маурой в доме престарелых.

Я отпустила кулон и спрятала руки под бедра, чтобы унять дрожь, но правое колено нервно подпрыгивало.

Хорошо, что этого не видела мама, а то она бы на меня накричала. По японским суевериям, если качать ногой, можно привлечь призраков бедности или вроде того. Один из величайших раздражителей моей матери.

– У нее болезнь Альцгеймера, – продолжила я. И вцепилась пальцами в стул для поддержки. – Последние несколько лет я оплачиваю ее проживание и питание. Вот куда ушла большая часть денег.

На этот раз молчание не было лезвием; оно было удавом, обвившимся вокруг меня и душившим, пока я не начала задыхаться.

Мать побледнела, став похожей на бумажную копию самой себя.

– Зачем?

– Потому что у нее больше никого нет, мама. Она заботилась обо мне…

– Она не семья, – выпалила Мика. – Мы благодарны ей за годы, которые она провела с вами, девочки, и я понимаю, почему вы к ней привязаны. Но она была твоей няней всего десять лет, и ты не купаешься в деньгах, Стелла. Ты безработная, бога ради. Даже когда ты работала в журнале, у тебя была мизерная зарплата. Тратить десятки тысяч долларов в год на заботу о бывшей работнице при финансовой нестабильности – самое безответственное и глупое…

Гнев зажег в животе спичку и уничтожил все чувство вины за ложь.

Ужасно злило, что родители называли Мауру бывшей работницей. Она убаюкивала меня колыбельными в детстве, была рядом в бурные годы полового созревания и с поразительным терпением выдерживала школьную тоску. Она была рядом при каждой разбитой коленке и каждом разбитом сердце, и она заслуживала большего, чем мимолетное признание.

Без нее родители бы ничего не добились. На ней держалась семья, пока они строили свои легендарные карьеры.

– Маура – моя семья. Она была для меня больше матерью, чем ты!

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить.

Резкий вдох Натальи заглушил стук ее вилки о тарелку. Она не произнесла ни слова с тех пор, как раскрыла мое увольнение из журнала, и сейчас смотрела на меня, округлив глаза.

Никто из нас не перечил родителям с тех пор, как мы были мятежными подростками. И даже тогда наш бунт был умеренным – язвительные комментарии, тайные побеги на вечеринки к друзьям.

Мы не были образцово ужасными детьми, но я… Боже. По сути, я сказала своей матери, что она дерьмовая мать. При госте и остальных членах семьи. За ужином.

Съеденные макароны забурлили в желудке, и я почувствовала вполне реальный риск, что меня вырвет на любимый мамин сервиз.

Мама пошатнулась, будто я дала ей пощечину. Если раньше она побледнела, то теперь превратилась в призрака – ее щеки побелели, будто кто-то высосал из нее жизнь.

Мика Алонсо, один из самых грозных адвокатов в городе, женщина, у которой был ответ на любой вопрос и опровержение любого аргумента, потеряла дар речи.

Я хотела бы чувствовать торжество, но ощущала лишь тошноту. Я не хотела причинять ей боль. Я не ожидала, что мои слова причинят ей боль, ведь они были такими очевидными. В детстве мамы никогда не было рядом. Однажды она пошутила, что Маура – наша суррогатная мать.

Но нельзя отрицать боль, наполнившую ее глаза и до неузнаваемости исказившую лицо.

Лицо отца рядом с ней тоже было неузнаваемым – оно потемнело от едва сдерживаемой ярости.

– Ты переступила черту, Стелла. – Его низкий голос вызвал новую волну тошноты. – Извинись перед мамой. Немедленно.

Мои ладони вжимались в бедра, а голова кружилась от тысяч ответов.

Я могла бы извиниться и сгладить ситуацию. Что угодно, лишь бы стереть обиду матери и гнев отца.

Маленькая девочка во мне по-прежнему съеживалась при мысли о родительском гневе, но все кроме абсолютной честности станет лишь временным бальзамом для гноящейся раны.

– Прости, если причинила тебе боль, мама. – Трещина в моем голосе совпала с той, что расколола грудь. – Но Маура буквально меня вырастила. Мы обе знаем, что это правда, и о ней больше некому позаботиться. Она посвятила мне лучшие годы жизни и обращалась со мной как с родной дочерью. Я не могу оставить ее сейчас, когда я ей нужна.

Я не смотрела на Наталью – ей нравилась Маура, но подобной связи у них не было. Карьера родителей пошла в гору, когда мне исполнилось пять, а Наталье – десять. Она была уже слишком взрослой, чтобы привязываться к няне, как я.

Она не примет мою сторону. Она никогда этого не делала.

Если не считать легкой дрожи, мать никак не отреагировала на мои слова. Отец, напротив, разозлился еще сильнее.

Джарвис Алонсо плохо относился к людям, не подчиняющимся его приказам.

Буря поглотила теплые карие глаза, и они стали жестокими, неумолимо черными.