Ана Хедберг-Оленина – Психомоторная эстетика. Движение и чувство в литературе и кино начала ХX века (страница 15)

Шкловский, скорее всего, раскритиковал бы идею Китермана о том, что в «моторном образе» слова есть элемент подражания, хотя рассуждения об артикуляционном аспекте речи ему очень импонировали. Как мы уже наблюдали, именно с этой позиции Шкловский обсуждал анализ неологизма «тилиснуть», проведенный Зелинским, подчеркивая, что при произнесении этого глагола, движение мышц лица и органов речи не отображало действие («нож скользит по горлу жертвы»); не уподоблялось этому действию, как иконический знак. Скорее, сокращения мышц отражали неприятное нервное напряжение, которое говорящий чувствовал, воображая себе это действие. Подчеркивая отсутствие внешнего объекта для подражания, Шкловский спорил с тем, что считал ключевой ошибкой в теории Вундта об ономатопоических словах (Lautbilder, «звукообразах»), а именно с идеей о том, что, произнося эти слова, органы речи и мышцы тела производят «уподобительные жесты»181.

Эта точка зрения, – пишет Шкловский, – очень хорошо вяжется с общим воззрением Вундта на язык: очевидно, он здесь пытается сблизить это явление с языком жестов, анализу которого он посвятил главу в своей «Völkerpsychologie», но вряд ли это толкование объясняет все явление182.

В противоположность этому Шкловский предлагает рассмотреть «„слова“ без образа и содержания» – слова,

где ни о каких подражательных артикуляциях говорить не приходится, так как подражать нечему, а можно только говорить о связи звука – движения, сочувственно воспроизводимого в виде каких-то немых спазм органов речи слушателями, с эмоциями183.

Шкловский утверждает, например, что несуществующий глагол «тилиснуть» становится эмоционально понятен, если слушающий проимитирует артикуляцию говорящего184.

Стоит остановиться на этой мысли Шкловского, чтобы установить предпосылки, на которые он опирается, и их источники. Это поможет нам разобраться в том, что скрыто в термине Шкловского «звук-движение», который он использует, чтобы выдвинуть на передний план соматическую основу речевого акта. Необходимо прояснить природу референтности звука-движения и его коммуникативный потенциал, а также его связь с эмоциональным опытом и нейрофизиологическим состоянием человека, или его чувственным восприятием к определенным феноменам. Коротко суммируем основные позиции Шкловского. Он ставит под сомнение первичность конкретного, заранее обдуманного значения (образа или содержания) для создания поэтического высказывания и, как мы видели, спорит с идеей того, что звуковые образы «экспрессивных» слов обязательно имитируют некие внешние объекты или феномены. Отрицая иконический мимезис, Шкловский переносит внимание на движение лицевых и артикуляционных мышц, представляя их как локус эмоционального опыта говорящего. Далее, в его модели коммуникация – это функция телесной эмпатии: собеседник может ощутить аффект, переживаемый говорящим, буквально «примерив на себя» позицию мышц лица, которую он видит.

Другими словами, Шкловский подчеркивает важность процесса имитирования/копирования, референт которого находится не вовне, но во внутренней психологической реальности человека. Таким образом он создает теорию мимезиса, в которой артист ставит своей целью не создать узнаваемую аналогию с неким внешним феноменом, а, скорее, точно активировать нейрофизиологические механизмы, регулирующие перцептивную и аффективную жизнь человека. Более того, распознавание того, что имитируется, зависит от способности аудитории скопировать движения рассказчика и прочувствовать их, как свои собственные.

В русском языке слово «мимика» обозначает сокращение мышц лица (как во французском mimique или немецком Mimik). Это слово этимологически связано с «мимезисом», термином, происходящим от того же древнегреческого слова mimos, которое обозначает «мима», «актера» и «имитатора». В английском языке сохранилась похожая связь между актерской игрой и лицом, как и в русском, но только в архаическом и медицинском употреблении прилагательного mimic185. Этимология «мимики» наталкивает на мысль, что жесты не всегда естественны; они могут быть связаны с театральной условностью – с ритуалами показа и установившимися обычаями, наделяющими выражения семиотическим, коммуникативным значением. Имея в виду возможность намеренной перформативности, мы можем лучше подготовиться к тому, чтобы критиковать теорию внутренне ориентированного мимезиса по Шкловскому, а также его предположение о том, что артикуляционные движения создают программу для зрительских имитационных действий и таким образом передают эмоции.

Джеймс и Вундт о жестовой выразительности, передаче аффектов и коммуникации

Чтобы в полной мере оценить достоинства и изъяны модели Шкловского, нам необходимо обратиться к его главным источникам: трудам Вильяма Джеймса и Вильгельма Вундта по телесному движению, его связи с эмоциональными состояниями и коммуникативными возможностями, реализуемыми в артикулируемых звуках и кинестетической эмпатии. В «Принципах психологии» (1890) Джеймса движение описано как конечная точка в цепи реакций, начинающейся с чувственных иннерваций, стремящихся к мозгу, и продолжающейся в форме процесса обработки информации в мозге, а затем распространяющейся по телу. Ссылаясь на «закон диффузии», сформулированный в «Эмоциях и воле» (1859) Александра Бейна, Джеймс заявляет, что переработка впечатлений мозгом всегда приводит к движению – пусть даже рудиментарному или незаметному. По Джеймсу,

Любое впечатление, воздействующее на афферентные нервы, переносит раздражение и на эфферентные, отдаем мы себе в этом отчет или нет. Пользуясь самыми общими терминами и не беря в расчет исключения, мы можем сказать, что вообще любое чувство производит движение и что это движение является движением всего организма и каждой из его частей186.

Сенсорное впечатление, таким образом, производит отношение (чувство) организма к объекту, и это отношение манифестируется в моторном разряде, разносящемся по всему телу, вне зависимости от того, осознаёт ли его субъект. Это объяснение соответствует рассуждениям Шкловского о персонаже Гамсуна, который спонтанно произносит звуки «Илаяли» при виде лица поразительно красивой женщины. Как будто в соответствии с законом Джеймса, визуальное впечатление породило ничего не значащее, но до боли искреннее восклицание. Артикуляционное движение персонажа Гамсуна безусловно экспрессивно, несмотря на то что референт этого акта выражения – поток чувств, которые он испытывает, – трудно ухватить. Углубляясь в теорию Джеймса, интересно отметить возникновение «чувства» (то есть формирование отношения к предмету) в доли секунды, в которые мозг обрабатывает сенсорное впечатление. Это внезапное возникновение отношения становится как раз тем когнитивным перекрестком, где переплетаются восприятие, эмоции, и движение. Ему уделяет особое внимание Вильгельм Вундт:

[Эмоции] всегда начинаются с более или менее интенсивного зарождающегося чувства, которое <…> происходит либо от идеи, порожденной внешним впечатлением (внешняя эмоциональная стимуляция), либо от психического процесса, возникшего из ассоциативных и апперцептивных условий (внутренняя стимуляция). Вслед за этим зарождающимся чувством возникает идеационный процесс, сопровождающийся соответствующими чувствами. <…> В результате суммирования и чередования последовательных аффективных стимулов, во время прохождения эмоции происходит не только интенсивное воздействие на сердце, кровеносные сосуды и дыхание – внешние мышцы тоже абсолютно всегда оказываются под воздействием. Сначала появляются сильные движения мимических [лицевых] мышц, затем движения рук и всего тела (пантонимические движения). <…> Из-за их симптоматической значимости для эмоций эти движения называются экспрессивными движениями. Как правило, они полностью непроизвольны, будучи либо рефлексами, следующими за эмоциональным возбуждением, либо же являясь импульсивными актами, обусловленными аффективными компонентами эмоций. Они, однако, могут быть изменены самыми разными путями с помощью сознательной их интенсификации или подавления…187

Как и Джеймс, Вундт описывает, то, как раздражение распространяются по телу: сначала активируются гладкие мышцы внутренних органов, а затем приходят в движение лицо и конечности. Такие мышечные сокращения, происходящие под влиянием эмоций, он определяет как «экспрессивные движения». Вундт отмечает, что стимул, запустивший весь процесс, не обязательно должен приходить из внешнего мира. Это может быть воспоминание или цепочка ассоциаций, которую навеял некий объект. В «Принципах психологической физиологии» Вундт выступает против того, чтобы привычно давать название «ощущение» процессам, возбужденным внешним сигналом, а «идеей» называть только «ощущения, зависящие от какого бы то ни было внутреннего состояния» или «образов памяти»188. Если в обоих случаях визуальные центры коры головного мозга задействованы одинаковым образом, доказывает он, с точки зрения психолога эти два случая идентичны189. Идеи всегда материальны – они являются продуктом высшей нервной деятельности и могут быть инициированы многими способами, такими как прямая стимуляция, ассоциативный процесс или даже галлюцинация190. Вундт представлял мозг не в виде пассивного хранилища ощущений, но как динамическую систему, которая выборочно впускает в себя стимулы. Более того, его сложная архитектура структурирует сенсорную информацию, интегрируя ее в существующие программы, которые организм выработал в процессе филогенетического и онтологического развития. Акт обработки информация в трудах Вундта именуется «апперцепцией». Апперцепция отвечает, например, за то, что обычно ощущения не появляются в нашем сознании как изолированные, простые квалии, но как соединения191.