Ана Хедберг-Оленина – Психомоторная эстетика. Движение и чувство в литературе и кино начала ХX века (страница 16)

Как показал историк науки Курт Данцигер, такой взгляд на апперцепцию является неотъемлемой частью волюнтаристской психологии Вундта192. Вундт верил, что все действия организма, от простейших рефлексов до осознанных, целенаправленных движений – это в основе своей произвольные действия. Речь идет не о сознательных актах воли в узком смысле слова, но скорее о том, что действия происходят от драйвов. Данцигер объясняет, что термин Trieb («драйв», «влечение») в немецкой психологической литературе XIX века – это стремление живого организма к удовольствию и уход от того, что доставляет неудовольствие193. Называемые по-немецки Lust и Unlust, удовольствие и неудовольствие – это первичные аффекты (позже Фрейд использовал те же термины в своей теории)194. Нервная система животных на каждой ступени эволюционного развития содержит структуры, определяющие их поведение, вызывая те движения, которые однажды помогли избежать негативного состояния и достижение позитивного. Как поясняет Данцигер, волюнтаризм Вундта как психологическая система

подчеркивал первенство аффективно-мотивационных процессов и рассматривал их как необходимую базу для объяснения психологических эффектов195.

Вундт утверждал, что у примитивных организмов ощущение, аффект и движение взаимосвязаны и образуют недифференцируемый комплекс. Более того, даже говоря о высших видах животных и о человеке, Вундт предполагал, что эти три психологические категории – «ощущение», «аффект» и «движение» – это лишь интеллектуальные абстракции, не дающие возможность объяснить всю сложность переплетающихся между собой процессов, происходящих в организме196.

Эти представления определили отношение Вундта к жесту, который он предлагал считать истоком языка. Он полагал (что, как мы увидим, достаточно спорно), что

первопричина естественных жестов лежит не в желании передать некий концепт, но в выражении эмоций. Жесты – это в первую очередь способы выражения аффекта197.

Он сосредоточился на процессе артикуляции, считая этот вид мышечной работы лишь еще одним примером «экспрессивного движения». То, что это предположение Вундт сделал основой своей теории жестовой экспрессии, заставило его отбросить вопрос об коммуникативности телодвижений. Как сразу же отметили его оппоненты – лингвисты и социологи, его идея экспрессии слишком «монологична»198. Вундт принимал как должное то, что экспрессивные движения должны быть понятны другим существам той же природы. Эта проблема прослеживается во всех исследованиях ученого. Например, мы можем увидеть ее в следующем отрывке, где Вундт описывает единство звука и телодвижения на ранних стадиях развития человечества и последующую их дифференциацию:

Точно также, как жесты распознаются благодаря непосредственному соотношению между характером движения и его значением, так и здесь мы должны предположить подобное соотношение между первичным артикуляционным движением и его значением. К тому же, предположительно, артикуляции сначала помогали сопровождающие мимические [лицевые] и пантомимические движения [задействующие все тело, особенно же конечности]. Развитие членораздельного языка, таким образом, с большой вероятностью представляло собой процесс дифференциации, в котором артикуляционные движения постепенно приобрели приоритет над рядом различных изменчивых экспрессивных движений, которые изначально сопровождали их199.

Согласно теории Вундта о происхождении языка из жеста, некоторые звуковые комбинации близко соотносятся с эмоциями благодаря тому, что их произношение совпадает с экспрессивными движениями, обусловленными психологическим состоянием. Таковы ономатопоические слова в современном языке, которых Вундт называет «звукожестами» (Lautgebärden), восходящими к древним «звукодвижениям» (Lautbewegungen). Оба немецких термина в равной степени могли быть прототипами для термина Шкловского «звук-движение». В «Этнопсихологии» Вундт дает звукожесту следующее определение:

мы можем определить «звукожесты» (Lautgebärden) как мимические движения артикуляционных органов, которые в основном относятся к категории имитационных жестов (nachbildenden Gebärden) и отличаются от других жестов лишь тем фактом, что они связаны с голосовым звуком (Stimmlaut), выражающим соответствующий аффект и обретающим характерную артикуляцию и модуляцию с помощью лицевых движений (mimische Bewegung). Так в данном случае речезвук (Sprachlaut) является связью жеста и звука, в которой звук определяется жестом200.

В этом отрывке Вундт высказывает предположение, вызвавшее возражения у Шкловского, – идею о том, что движение органов артикуляции нечто «имитирует». Как мы видели ранее, Шкловский не мог согласиться с тем, что эффект от слов «звукожестового» типа основывается на сходстве между объектом, о котором думает говорящий, и формой, которую принимает его рот (например, когда губы принимают форму буквы «о», если говорящий представляет себе круглый предмет). Однако стоит отдать должное Вундту: его представление об имитационном аспекте мышечных движений было не настолько прямолинейным. В приведенной цитате миметические артикуляционные движения классифицируются как относящиеся к классу «имитирующих» жестов, но этот термин относится к довольно сложной концепции, подчеркивающей не прямую связь между жестом и конкретным объектом в реальности, но фильтр апперцепции, организующий наши ощущения и придающий им смысл. Вундт предлагает разделить человеческие жестовые выражения на три типа:

1. Указывающие жесты, дейктические знаки. Их форма не меняется со временем, а значение зависит от дейктического положения говорящего.

2. Имитирующие, или изобразительные жесты вызваны импульсом сымитировать заинтересовавший предмет; могут быть обусловлены существующими традициями, поэтому термин «имитирующие» им не всегда подходит в чистом виде. Подразделяются на пантомимические (имитирующие предмет, но и преображающие его фантазией изображающего) и коннотационные (не только представляющие предмет, но и выделяющие в нем какую-то одну характерную черту). Пантомимические жесты, в свою очередь, подразделяются на контурные (контур предмета описывается движением пальцев) и пластические (образ предмета трехмерный, создается движением рук).

3. Символические жесты этимологически могут быть возведены к породившим их указывающим либо изобразительным жестам; подобно метафорам, переносят концепт из одной модальности чувственного восприятия в другую (например, жест «далеко позади», подразумевающий «в глубоком прошлом», использует пространственное впечатление для указания временного ощущения). Символ может быть чувственным образом, не прямо передающим концепт, а через ассоциацию (например, жест «пить», означающий «воду»)201.

Эти категории напоминают три типа знаков по Чарльзу Пирсу: знаки-индексы, знаки-иконы и знаки-символы.

В своей концепции «имитационных или изобразительных» жестов Вундт подчеркивает, что, воссоздавая некий предмет с помощью пантомимы, субъект полагается на собственное воображение и на конвенции репрезентации, с которыми он знаком и которые ценит. Тем не менее первичный экспрессивный импульс, провоцирующий эти жесты, берет начало в психофизиологических механизмах, помогающих регулировать отношения тела и окружающей среды. Для Вундта «имитирующие» и «указывающие» жесты «аффективны», потому что они происходят от

инстинктивных драйвов, то есть от произвольных действий, влекомых и адаптирующихся под единственную мотивацию. Указание на предмет или, в случае сильных эмоций, мимическое воспроизведение движения, таким образом, является одновременно и симптомом эмоции, и симптомом мотивации. Жест – это прямое выражение концепта, в данный момент завладевшего аффектом202.

Таблица 1.1. Классификация жестов по Вундту

Для Вундта мимезис оказывается делом индивидуальной «аффективной» реакции, коренящейся в соматических драйвах. Считает ли он выразительные движения интерсубъективными – передающимися или узнаваемыми для других индивидов? Что гарантирует, что референт изобразительного жеста – внутреннее состояние производящего его субъекта или его внутренняя реакция на некий предмет – будет понят адресатом? Как индивидуальная жестовая экспрессия работает в коммуникативных целях, порождая язык?

Эти пункты являются самым слабым звеном в теории Вундта, и не зря его современники критиковали ее по этим вопросам как с точки зрения исторической лингвистики, так и с позиций философии и социологии языка203. Вундт собрал доказательства схожести жестов, использовавшихся разными сообществами и субкультурами по всему миру в разные эпохи, чтобы показать, что эти факты подтверждают «психологические закономерности»204 универсальные для всего человечества. Например, Вундт обнаружил, что жесты, обозначающие такие концепты, как прием пищи или питья, убежище и бартерный обмен, обладают удивительными сходствами во многих культурно удаленных друг от друга группах. Сущность этих феноменов – воспринимаемая разными людьми и закодированная в форму жеста – остается прежней. По мысли Вундта, такое единообразие может объясняться только «универсально повторяющимися психологическими законами» и «общей психофизической организацией человека»205. Он признавал, что в жестовых выражениях могут быть важные различия и нюансы: например, две ладони, соприкасающиеся пальцами, формируя подобие крыши, обозначают «дом» в жестовом языке коренных народов США и «тюрьму» в арго немецких преступников206. Он также принимал в расчет историческое развитие жестовых выражений, когда они сокращаются или изменяются со временем и больше не напоминают собственный прототип. Однако важнее всего для Вундта был первичный экспрессивный импульс – то есть индикатор человеческого способа перерабатывать сигналы из внешнего мира, человеческого способа создавать концепты и совершать целевые действия. Без этого первичного импульса, который Вундт считал аффективным по своей природе, никакая коммуникация была бы невозможна207. Его теория жестового языка включала размышления о формах взаимопонимания и взаимодействия между жестикулирующим человеком и его адресатом, но это часть вундтовской концепции несколько туманна.