Ана Фармиго – Мари открывает глаза (страница 6)

– Не уверена, что это моя заслуга.

Несколько секунд они просто пили чай в молчании. Он смотрел на неё, а она, не глядя, будто всё равно чувствовала его взгляд.

– Когда я была маленькой, – начала она вдруг, – я часто пряталась на чердаке. Там пахло пылью, старыми книгами и лавандой. Мама хранила там старые платья и шляпы. Я надевала их, садилась у окна и представляла, что я актриса. Или скрипачка. Или что пою на сцене, и весь зал аплодирует стоя.

Она замолчала, касаясь пальцами края чашки.

– А потом… я действительно оказалась на сцене. Только не так, как мечтала. Без света, без зала. Только я, инструмент и тишина.

Хавьер смотрел на неё – и чувствовал, как что-то у него внутри сжимается. Её голос был спокоен, но за ним чувствовалась глубина, почти бездонная.

Он медленно поставил чашку на блюдце.

– Знаешь, – начал он, – я в детстве мечтал совсем не о сцене. Я мечтал о полной тарелке. О том, чтобы мама не плакала, когда думала, что мы не видим. О том, чтобы мы переехали в дом, где не капает с потолка.

Она молчала, не перебивала. Только чуть наклонила голову, как будто ловила даже не слова, а паузы между ними.

– Когда мне было пятнадцать, я уже умел всё, что не должен был уметь: воровать, драться, врать. Но в какой-то момент понял, что всё это – путь в никуда. Хотел вырваться. Франция казалась шансом. И вот я здесь. Не лучше, не чище – просто другой.

Он отвёл взгляд, будто пожалел, что сказал слишком много. Мари вздохнула. Не громко, не тяжело – как будто в ней что-то боролось внутри.

– Ты знаешь… – сказала она тихо, – я сижу здесь, пью с тобой чай, улыбаюсь. И понимаю, насколько это, возможно, глупо. Слепая девушка, на кухне с человеком, который пытался её обокрасть. Я ведь не вижу, Хавьер. Ты мог бы медленно, по чуть-чуть выносить из моей квартиры всё, что угодно. Я бы даже не сразу заметила.

Она замолчала, потом добавила:

– Но сердце… сердце почему-то верит тебе. Мне кажется, ты лучше, чем думаешь. А вот разум – он порой кричит. Предупреждает, напоминает, но я всё равно оставляю дверь открытой. И надеюсь, что не зря.

Хавьер смотрел на неё молча. Слова застряли где-то в горле. Он никогда не встречал такую. Настоящую. Хрупкую, но сильную. Осторожную – и всё же открывающуюся.

Он сказал только одно:

– Я не позволю тебе пожалеть об этом.

Чай давно остыл, но ни он, ни она не торопились вставать из-за стола. В какой-то момент между ними наступила тишина, не неловкая – глубокая, тёплая. Та самая, в которой уже не нужно искать слова, потому что всё важное было сказано.

Мари осторожно отставила чашку в сторону, провела ладонью по столешнице и тихо проговорила:

– Знаешь… Я давно не чувствовала себя в безопасности рядом с кем-то.

Пауза.

– Даже когда была зрячей.

Хавьер опустил взгляд, чтобы скрыть, как дрогнули его черты.

– Тогда мне очень важно знать, что ты сейчас так себя чувствуешь. Со мной, – ответил он. – По-настоящему.

Она не ответила. Только кивнула еле заметно.

Он встал, не торопясь. Подошёл к ней ближе, совсем близко. Несколько секунд стоял молча, а потом, будто боясь спугнуть момент, проговорил:

– Можно… ещё когда-нибудь прийти?

Мари чуть склонила голову в сторону, как будто прислушивалась не к его голосу, а к тому, что стоит за ним.

– Думаю… да, – тихо сказала она. – Только не исчезай надолго.

Он подошёл ближе. Осторожно взял её за руку, мягко и без спешки – как будто боялся нарушить что-то хрупкое. Наклонился и легко коснулся губами её пальцев.

Она слегка вздрогнула – не от страха, а от неожиданного тепла этого жеста. И осталась молчать, не отнимая руки.

Он поднял взгляд, посмотрел на неё – не требовательно, не с ожиданием. Просто – с благодарностью. Потом разжал пальцы и вышел, закрыв за собой дверь почти неслышно.

Мари осталась стоять в тишине, с рукой, всё ещё хранящей это прикосновение. А потом тихо прошептала в пустоту:

– Глупо, но я уже скучаю.

На следующее утро Хавьера разбудил телефонный звонок. Он прищурился, глядя на экран, – “Mamá”. Сердце сжалось – обычно она не звонила так рано.

Он ответил почти сразу.

– Мам?

– Хави… – голос был взволнованный, дрожащий. – Это Селеста. Я не знаю, что делать. Она опять связалась с той компанией. Я нашла в её комнате наркотики… немного, но это уже не в первый раз. Сегодня какой-то мужчина звонил. Грубый, агрессивный. Кричал, что она ему должна. Что если не отдаст, то он сам придёт. Я… я боюсь, Хавьер. Ей всего семнадцать, я не справляюсь одна…

Она выговорила всё на одном дыхании. Хавьер сидел на краю кровати, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Его разум лихорадочно пытался осмыслить происходящее, но внутри уже было понятно одно: он должен лететь домой.

– Мам, – сказал он, стараясь говорить чётко и спокойно, – не волнуйся. Я вылетаю сегодня. Всё будет хорошо, ты меня слышишь?

– Спасибо, hijo… прости, что звоню, но ты единственный, кому я могу довериться.

Он отключился и несколько секунд сидел, вглядываясь в пространство, будто пытаясь догнать бегущие мысли. Селеста. Его младшая сестра. Шумная, яркая, строптивая, с вечными наушниками в ушах и обложкой блокнота, исписанной цитатами. Когда она была маленькой, он нёс её на плечах по улицам Детройта, а теперь… теперь она оступилась. И он должен её вытянуть.

Хавьер начал собираться почти на автопилоте. Бросал вещи в сумку без порядка – джинсы, рубашки, паспорт, зарядку. Рейс до Детройта – ближайший, пересадка – неважно. Главное – вылететь как можно скорее.

Он посмотрел на часы – если поспешить, то теоретически ещё можно было успеть забежать к Мари. Хоть на минуту. Объяснить. Попросить прощения за то, что уходит так внезапно. Сказать, что вернётся, но номера её у него не было. И… Он остановился в дверях своей квартиры, сомнение охватило на секунду. Он знал: если сейчас он войдёт в её подъезд – то останется. Он не сможет смотреть на неё, знать, что уезжает, и просто уйти. Это было бы ещё тяжелее. Он выругался себе под нос, сжал ручку чемодана – и направился в сторону вокзала. Он не попрощался. И знал, что Мари будет ждать, не зная, что ждать уже нечего.

Глава 7

Прошло три дня. Потом – неделя, потом ещё две. И всё, что осталось от Хавьера, – это тепло на ладони, где он когда-то коснулся её пальцев. Мари не звонила – да и не могла. У неё не было его номера. А он не оставил ни записки, ни письма, ни объяснения. Только тишина, будто всё, что между ними начало прорастать, оказалось всего лишь иллюзией. Иллюзией для неё.

В первые дни она оправдывала его: вдруг уехал срочно? Что-то случилось? Потом приходила злость. А потом – разочарование, но не в нём, а в себе. Она позволила себе поверить, впустить кого-то слишком близко. Она нарушила собственные стены, и осталась уязвимой. Снова. Она не рассказывала ничего ни помощнице, ни знакомым. Просто перестала говорить о нём вслух, но каждый раз, когда брала в руки скрипку – пальцы сами собой выводили ту мелодию, которую он слушал в её квартире. И в каждой ноте была тень – его тень.

А тем временем, по другую сторону океана, Хавьер стоял у старой двери в доме детства в Детройте – того самого, где прошли его школьные годы. Чемодан стоял рядом, руки были в карманах, и сердце билось слишком громко. Он нажал на дверной звонок. Через несколько секунд дверь отворилась.

Перед ним стояла его мать – Клара. Уставшая, с заплаканными глазами, в домашнем халате и с убранными назад волосами. Увидев сына, она сразу бросилась к нему в объятия. Держала долго, крепко, будто боялась, что он может снова исчезнуть. Из глубины коридора выглянул младший брат – десятилетний Матео. Тихий, серьезный, с чуть взъерошенными каштановыми волосами и зелёными глазами. Он молча подошёл и крепко сжал руку Хавьера. Сказано не было ни слова, но в этом жесте было всё: и радость, и доверие, и беззвучная просьба – «останься».

Селеста, вернулась домой поздно вечером. Наушники в ушах, капюшон надвинут на лоб, макияж слишком яркий. Когда она заметила Хавьера, остановилась, смерила его быстрым взглядом и хмыкнула:

– Ну, ты приехал… круто. Опять читать морали будешь?

Хавьер ничего не ответил. Просто кивнул и отошёл в сторону, оставив разговор до следующего дня. Он понимал – с ней по-другому нельзя. Слишком горячая, слишком упрямая, но всё равно – его сестра.

Днем он попытался заговорить с ней снова:

– Хави, ты не был рядом. Чего ты от меня хочешь? – бросила она, не глядя в глаза.

– Я хочу, чтобы ты осталась жива, – спокойно ответил он.

На следующее утро Клара рассказала всё: имя дилера, адрес, сумму долга. Он всё запомнил. Внутри росло холодное, тяжелое ощущение: действовать нужно быстро.

День спустя, Хавьер, словно возвращаясь в прошлую версию себя, накинул капюшон, натянул перчатки, и отправился в район, где богато и беспечно живут те, кто редко закрывает окна и всегда спят спокойно. Он знал этот дом: старый коллекционер антиквариата, вдовец, вечно занятой и рассеянный. Хавьер не хотел этого. Он клялся себе, что покончил. Но сейчас… это был его способ заплатить, когда законы были бессильны.

Он вошёл тихо, через окно веранды. Всё прошло без шума. Он выбрал цепочку из золота и платиновую брошь с сапфиром – вещи, которые можно было сбыть быстро и не вызывая вопросов. Он ушёл, не оставив ни следа, кроме чувства отвращения к самому себе.