Ана Фармиго – Мари открывает глаза (страница 7)

Позже – встреча с дилером. Место – заброшенная парковка у складских зданий, где бетонные стены покрыты слоями старого граффити и запахом дешевого табака.

Хавьер подошёл уверенно, хотя внутри всё сжималось. Парень, высокий и жилистый, лет двадцати пяти, жевал жвачку и лениво посмотрел на него исподлобья.

– Принёс? – коротко спросил он, не отрываясь от экрана телефона.

Хавьер молча протянул свёрток с деньгами. Дилер пересчитал быстро, на весу, и хмыкнул.

– Ну, ты серьёзно подошёл к делу. Не все братья такие заботливые. Большинство вообще забивают.

Хавьер не отреагировал. Смотрел ему в глаза, спокойно, без угроз – но твёрдо.

– Она больше не твоя проблема. Ни звонков. Ни намёков. Ни попыток выйти на связь. Забудь, что она вообще существовала.

– Расслабься, – пожал плечами тот. – Мне такие неинтересны. Долг погашен, дело закрыто.

Хавьер сделал шаг вперёд, будто проверяя, понял ли тот суть. Голос его был тихим, почти спокойным – но в нём звучало стальное предупреждение:

– Если ещё раз подойдёшь к ней – я приду снова. Но не с деньгами.

И, не дожидаясь ответа, Хавьер развернулся и ушёл, растворяясь в вечернем воздухе Детройта.

Селеста сначала кричала. Орала, что он предатель, что вмешивается в её жизнь, что не имеет права указывать.

– Ты исчез, а теперь приехал и решил всё исправить? Кто ты такой вообще?

– Тот, кто тебя любит, – ответил он. – И кто вытаскивает тебя из ямы, даже если ты сама туда прыгаешь.

Он не умолял. Не просил. Он потребовал, чтобы она поехала в реабилитационный центр. И когда она в слезах собирала вещи, он сказал тихо:

– Если ты пойдешь туда – я буду рядом. Каждый день.

Реабилитационный центр находился на окраине Детройта, среди спальных районов, где дома стояли плотно, окна были заклеены от сквозняков, и уличные фонари часто не горели. Но само здание центра отличалось. Оно было выкрашено в бледно-бежевый цвет, с чистыми ступенями и аккуратно подстриженным кустарником у входа. Табличка гласила: «Horizon Recovery». Неброско, но уверенно.

Селеста стояла у машины, не открывая дверь. Ветер играл её крашеными волосами, а пальцы сжимали ремень рюкзака так, что побелели костяшки.

– Я не знаю, смогу ли, – прошептала она. Голос дрожал. – Я не такая сильная, как ты думаешь.

Хавьер не стал убеждать. Он подошёл, обнял её за плечи, тихо сказал:

– Сила не в том, чтобы не падать. А в том, чтобы захотеть подняться.

Она выдохнула и кивнула. Они вошли вместе.

Внутри было чисто, светло, с запахом стирального порошка и ментола. На стенах – фотографии: природа, океан, улыбающиеся люди. Кто-то прошёл мимо – мужчина в спортивных штанах и с бейджем на груди, улыбнулся и кивнул. В холле сидела девушка лет двадцати в пижаме и с блокнотом – она рисовала, опустив голову. У ресепшена – пожилая женщина в вязанных носках с чашкой какао.

Всё выглядело почти по-домашнему. Почти.

Селесту встретила куратор – афроамериканка с мягким голосом и внимательными глазами. Она объяснила правила, дала брошюру, провела в комнату. Комната была простой: две кровати, тумбочки, белые шторы и серое покрывало. Всё – как в больнице, но не пугающе. Соседка – худая блондинка по имени Лори, молчаливая, с нервными руками.

Селеста первое время не разговаривала. Ела мало. На терапевтических сессиях молчала. Пару раз пыталась сбежать. Один раз сорвалась на куратора. В другой раз – на Хавьера. Кричала, что он сделал из неё посмешище, что он «засунул её в клетку», но он возвращался. Каждый день.

Он сидел с ней в садике, где росли петунии. Приносил её любимые жвачки. Привёз старую пижаму с комиксами, которую она тайком хранила с детства. Иногда они просто сидели, не говоря ни слова. Иногда – вспоминали, как катались на велосипедах по улицам, когда ей было шесть.

Постепенно она начала открываться. На группах стала говорить. Один раз призналась, что боится – не наркотиков, а одиночества. Что после смерти отца потеряла точку опоры. Что ей не хватало Хавьера. Очень.

Через две недели она впервые рассмеялась – по-настоящему. Над чем-то глупым. И в ту же ночь написала в дневнике: «Может быть, я всё-таки хочу жить. И быть лучше.».

В последний день, перед его отъездом, они стояли у выхода. В руках Селесты был бумажный стакан с чаем. Она смотрела вдаль, на гудящий город.

– Ты похож на папу, – вдруг сказала она. – Не внешне. Но тем, как смотришь. Как держишься. Он тоже всегда молчал, когда всё рушилось, но был рядом, всегда.

Она повернулась к нему и добавила, тише:

– Спасибо, Хави. За то, что не бросил. За то, что спас. Я… люблю тебя. И горжусь тобой.

Хавьер улыбнулся. Подошёл и обнял её – крепко, по-настоящему.

– Я тоже тебя люблю, сестрёнка. И всегда рядом, даже если на другом полушарии.

Они простояли так несколько минут. А потом он ушёл.

Он видел, как она возвращается – к себе настоящей. К той, которую он помнил, но с каждым вечером становилось труднее. Не из-за усталости – из-за тоски. Тоски по Парижу. По её квартире с деревянным полом, по кружке с тонкой ручкой. По Мари.

Он не писал ей – у него не было номера. Он не объяснил ничего – потому что испугался, что она не простит, но каждый день, сидя на лавочке перед центром, он вспоминал, как она наклонилась к цветку и угадала его по запаху. Как говорила: "Если вы пришли меня убить – сделайте это быстро." И он понимал: он не может остаться.

Он должен вернуться. Туда, где осталась часть его сердца.

Утро выдалось прохладным. Детройт медленно просыпался: из-за угла поднимался автобус, где-то хлопала дверь, на соседском дворе закашлял старый мотор. На пороге стоял Хавьер – с рюкзаком за плечами и лёгким туманом в глазах. Он обернулся, оглядывая знакомый дом – выцветший фасад, крыльцо с треснувшей ступенькой, занавески, что мать бережно стирала каждую субботу.

Клара стояла у входа, поправляя шерстяной платок. Рядом Матео с рюкзаком наперевес и недовольным видом – он не любил прощания. А Селеста держалась чуть поодаль, в белой худи, с перекрашенными в тёплый каштан волосами. Впервые за долгое время – без чёрного подводки и тяжёлых теней. В её взгляде больше не было растерянности. Там была решимость.

– Надолго? – спросила Клара, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Хавьер чуть улыбнулся.

– Не знаю. У меня… остались незаконченные дела. Там, во Франции.

Клара смотрела на него внимательно. И вдруг, почти шепотом, но с улыбкой, произнесла:

– Ты влюбился. По-настоящему.

Он опустил взгляд, чуть смутившись, но не стал отрицать. Лишь кивнул.

– Да.

Селеста подошла первой, обняла его крепко, быстро, по-своему.

– Только если ты опять пропадёшь, я тебя сама достану, ясно?

– Я не пропаду, – сказал он и поцеловал её в висок. – Я горжусь тобой, Сел.

Матео вцепился в его руку и вдруг серьёзно спросил:

– А она хорошая?

Хавьер задумался.

– Она… свет. Даже в темноте.

– Тогда ладно, – сказал Матео и усмехнулся. – Только пусть тебя не обижает.

Клара подошла последней, обняла сына, не торопясь отпускать.

– Береги себя и свое сердце. Оно у тебя большое, Хави, но ты умеешь отдавать его тем, кто этого достоин. Пусть эта девушка – одна из них.

– Спасибо, мама, – прошептал он. – Я постараюсь.

И он ушел. Без оглядки, но с теплом за спиной. Внутри была тревога, неуверенность, и всё же – лёгкость. Он знал, куда идёт. Он знал, к кому.

Глава 8

Париж встретил Хавьера привычной серостью – пасмурное небо, шумные улицы, сырой воздух. Но в этом городе теперь жила она. И, несмотря на тревогу, именно сюда он хотел вернуться.

Он стоял перед её дверью, как в первый раз. С замиранием в груди, будто на грани чего-то важного. Постучал. Один раз. Второй.

В это утро Мари стояла на кухне. Она держала нож, собираясь нарезать хлеб. Делала это много раз, на автомате, почти не задумываясь. Но сейчас пальцы дрожали – в последнее время она стала особенно рассеянной. Скользкое лезвие чуть соскользнуло, и она вскрикнула: остро, неожиданно. Кровь выступила мгновенно, рука занемела. Она привычно нащупала аптечку, вымыла рану, промазала антисептиком, перевязала бинтом. Движения были спокойными, выверенными – как всегда. Только сердце билось как-то особенно быстро.

Когда раздался стук в дверь, Мари вздрогнула. Она никого не ждала. Мари остановилась на пороге, настороженно прислушиваясь. Тишина за дверью казалась наполненной дыханием. Знакомым, чуть торопливым. Запах – едва уловимый – то ли кофе, то ли ветра с улицы, но он вызвал у неё лёгкое дрожание в груди. Она медленно открыла дверь. Он не двигался с места, просто стоял. Молчание повисло между ними, как тонкий лёд.