Ана Фармиго – Мари открывает глаза (страница 5)

– Это было необходимо, – ответила она. – Я не могу видеть мир, но я могу его слышать. И иногда музыка говорит обо мне лучше, чем я сама.

Между ними повисла мягкая пауза. Не тишина, а именно – пауза, как в музыке: наполненная смыслом, но без слов.

– Ты когда-нибудь играл на чём-нибудь? – спросила она вдруг, слегка наклоняя голову.

– Нет, – усмехнулся Хавьер. – Разве что на нервах. И то – не слишком талантливо.

Она рассмеялась по-настоящему – легко, звонко, как будто на секунду стала совсем другой.

– Тогда, может, тебе стоит начать с чего-то попроще. Я могу научить.

Он поднял брови.

– Это приглашение?

– Пока что – предложение, – ответила она спокойно. – Но кто знает, что будет дальше.

Когда они вышли из кафе, был уже полдень. Солнце стояло высоко, отблескивая в стеклянных витринах, воздух стал чуть теплее, и город зазвучал иначе – живее, полнее. Хавьер предложил проводить её, и Мари, на удивление себе, не отказалась.

Они шли медленно, почти молча. Но теперь это молчание не казалось паузой или неловкостью. Оно звучало – как ненаписанная музыка, как что-то, что происходит само собой, без усилий. Он заботливо направлял её, оберегая от прохожих и неровностей тротуара. Она держалась за его локоть чуть крепче, чем нужно – будто не из-за страха, а чтобы убедиться, что он рядом.

У подъезда Мари остановилась.

– Спасибо за прогулку… и за чай, – сказала она, не торопясь уходить.

– Это я должен благодарить, – ответил он. – Не каждый день тебе дают шанс что-то исправить.

Она уже тянулась к дверной ручке, как он вдруг добавил:

– Можно будет… как-нибудь ещё? Без погони и браслетов. Просто день. Просто ты и я.

Мари замерла, на мгновение словно прислушиваясь не к словам, а к интонации.

– Если в следующий раз постучишь, а не вскроешь замок… – возможно, – произнесла она сдержанно.

И исчезла за дверью, оставив после себя ощущение тонкого аромата чая и тихое ожидание продолжения.

Он шёл неспешно, с руками в карманах, не глядя по сторонам. Солнечный свет падал на мостовую, где-то гудел автобус, а в голове звучал её голос. То, как она произнесла его имя. Как взяла его под руку. Как смеялась, легко, почти беззащитно.

Он не думал, что останется. Не планировал задерживаться в этой стране, в этом городе, в её жизни. Всё должно было быть быстро, просто, как раньше: взять – и исчезнуть. Но с Мари всё пошло иначе. И чем больше он вспоминал каждое её движение, тем яснее становилось: он не хочет исчезать.

Он почти машинально нащупал в кармане визитку кафе, где они пили чай. Пальцы замерли на тёплой бумаге. Что-то в ней оставалось внутри – даже не прикосновение, а ощущение присутствия. Она смотрела на него невидящими глазами, а он вдруг начал видеть себя иначе. «Только не взламывай дверь снова. Тогда – возможно…»

Он улыбнулся. Он понимал: Мари, несмотря на свою сдержанность, дала ему надежду. Она не оттолкнула его, не закрылась – напротив, открыла дверь для возможного продолжения. Это была возможность. Маленькая трещинка в её защите, через которую он мог пройти, если будет терпелив и искренен.

Она, возможно, согласится увидеться снова. Не сразу – Мари не из тех, кто пускает в свою жизнь кого попало. Но если он будет честен с ней, если покажет, что не играет, не лжёт – она откроется.

В квартире было тихо. Слишком тихо, после того как он ушёл. Мари сняла пальто, повесила шарф, нащупала подставку и поставила розу в вазу. Лепестки были прохладными, мягкими. Она знала, что цветок белый – чувствовала это, как чувствуют ноту в аккорде или шёпот в тишине.

Она на мгновение задержалась в центре комнаты, как будто что-то внутри просило паузы – не двигаться, не говорить, не разрушить ощущение чего-то нового, почти трепетного. Затем медленно прошла в музыкальную, осторожно нащупала крышку фортепиано, подняла её и села. Пальцы коснулись клавиш. Сначала – ничего. Потом – первые ноты. Те самые, из «Clair de Lune». Они звучали иначе, чем обычно. Не потому, что изменилась техника, а потому что впервые за долгое время она ощущала: кто-то в этом мире хочет услышать её по-настоящему.

Пальцы Мари скользили по клавишам почти автоматически, и в какой-то момент она перестала думать о звуках – только слушала, как они наполняют комнату. Сюита словно отзывалась в её груди: волна за волной, мягко, прозрачно.

С каждым аккордом в сознание всплывали образы. Летний полдень в Провансе. Терраса, залитая солнцем. Мама смеётся, поправляя отцу ворот рубашки. Хруст бокалов. Скрипка на коленях. Маленькая Мари, затаив дыхание, слушает, как гудят струны.

Потом – обрыв. Вспышка, стекло, тишина. Пальцы дрогнули. Она сделала паузу, вдохнула, и продолжила – уже медленнее, но с большей глубиной. Музыка теперь не утешала. Она говорила вслух то, что она не решалась произнести: о боли, о страхе, о том, каково это – жить среди теней, но помнить свет.

И вдруг – новый образ. Неизвестный, но уже знакомый. Голос. Его голос. Хавьер. Его шаги. Его пальцы, вкладывающие браслет в её ладонь. Его неловкая, честная фраза: «Можно… обращаться к тебе на "ты"?» Его смех, немного грубый, но тёплый.

Мари замерла на последнем аккорде. В груди что-то защемило. Но это не боль. Это было что-то живое. Как будто мир внутри неё начал шевелиться. Она закрыла крышку фортепиано. Медленно, почти торжественно. "Он обязательно придёт снова", – подумала она. И впервые позволила себе ждать.

Глава 6

Прошло два дня. Хавьер всё это время никак не мог выбросить из головы ту сцену – аромат белой розы, её прикосновение, и тишину, которая осталась после её ухода. Он пытался заниматься делами, даже встретился с парой старых знакомых, но в какой-то момент просто встал, вышел из квартиры и оказался в музыкальном магазине. Сам не понял, как.

Он долго стоял у полки, перебирая сборники, пока взгляд не упал на тонкий тёмно-синий альбом с надписью «Agustín Barrios Mangoré – Obras para guitarra». Не фортепиано, конечно, но мелодии были мягкие, южные, полные света. Он выбрал одну – «Julia Florida», напевную, чуть печальную. И попросил сделать адаптированный вариант для фортепиано.

С нотами в руке он стоял у её дома, долго не решаясь подняться. Но потом всё-таки нажал на кнопку домофона.

– Кто там? – услышал он вежливый, чуть усталый женский голос – её голос.

– Это Хавьер. Я… постучать пришёл, как просили.

Пауза. Потом – лёгкий щелчок замка.

– Поднимайтесь.

Когда он вошёл, она уже стояла в прихожей – ровно, спокойно, как будто ждала. На ней было простое, но изящное серо-голубое платье до середины икры, чуть приталенное, с тонкими рукавами. Мягкая ткань подчеркивала хрупкость её фигуры.

На плечи была накинута тонкая кремовая шаль – она держалась почти невесомо, словно случайное облако. Волосы аккуратно уложены – короткое каре подчеркивало линию шеи и открывало светлую кожу. На запястье – тонкий серебряный браслет. Она не видела, как он смотрел на неё. Но как будто чувствовала – и от этого её поза стала чуть мягче.

– Я надеялась, что ты придёшь, – сказала она просто.

Он протянул ей тонкую папку.

– Я подумал, может быть… сыграешь? Если тебе будет интересно. Это латиноамериканская пьеса. Не сложная, но очень… настоящая.

Мари взяла ноты в руки, провела пальцами по их краю, по выемкам Брайля, и медленно кивнула.

– Хочешь – подожди. Я попробую прямо сейчас.

Он прошёл за ней в музыкальную. Она присела за фортепиано, сделала глубокий вдох – и зазвучало. Мелодия простая, но тёплая, будто плывущая по воздуху. Хавьер стоял в дверях и смотрел. В этот момент он понял, что смотрит на музыку, не на девушку. А потом – что она и есть музыка. Каждая нота, каждый паузный вдох открывали перед ним новый слой – не той Мари, что говорит осторожно и сдержанно, а настоящей, чувственной, глубокой.

Когда она закончила, он выдохнул – словно до этого всё это время не дышал.

– Прекрасно, – сказал он тихо, как будто боялся спугнуть.

– Это не я. Это Барриос, – Мари чуть наклонила голову.

– Нет, – ответил он. – Это была ты. Я просто понял это благодаря Барриосу.

Она не улыбнулась – но что-то в её лице стало мягче. Как будто эта фраза на секунду распахнула окно внутрь, туда, где она обычно не пускает никого.

– Я рада, что ты пришёл, – произнесла она после короткой паузы.

– Я бы пришёл раньше… но боялся, что дверь окажется закрыта.

– Она открыта, – сказала она спокойно. – Пока что.

Он кивнул. Он слышал в этих словах всё: и условность, и надежду.

– Хочешь чаю? – добавила Мари чуть неуверенно. – У меня есть хороший бергамот и… кажется, тот самый мексиканский, что ты приносил.

– Я бы с радостью, – отозвался Хавьер, – если ты обещаешь сыграть ещё что-нибудь. Не обязательно сейчас. Но – когда-нибудь.

Она сделала жест рукой, как бы приглашая его пройти на кухню.

– Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь слушать.

– Я стараюсь, – ответил он. – Особенно тебя.

На кухне пахло чаем с бергамотом. Мари поставила чашки на стол, нащупала сахарницу, добавила ложку сахара в свою чашку – он отметил, с какой точностью и привычной грацией она это делала.

– Тебе с сахаром? – спросила она.

– Только чуть-чуть, – ответил он. – Хотя твой чай, наверное, можно пить и без всего. Тут даже молчание теплое.

Мари не рассмеялась, но в голосе её прозвучала мягкая ирония: