Ана Фармиго – Мари открывает глаза (страница 2)

Он так и не ответил, ни слова, ни звука. Хавьер стоял несколько секунд, как будто пытался решить, реально ли всё это. Девушка, говорящая о собственной смерти с таким хрупким достоинством. Ограбление, которое вдруг потеряло смысл. Скрипка, которой нельзя касаться – потому что она память. Он медленно повернулся, словно что-то оставалось позади, чего он пока не мог объяснить – и чего не хотел понимать.

Проходя мимо каминной полки, он машинально взял первое, что привлекло взгляд:

небольшую шкатулку из тёмного дерева с инкрустацией. По весу – тяжёлая. Вероятно, серебро внутри. Или часы. Или, может, что-то совсем не ценное – но сейчас ему было всё равно. Он не обернулся. Открыл дверь так же бесшумно, как вошёл, и исчез – в коридоре, в утреннем воздухе, в собственных мыслях. А Мари осталась стоять у окна.

Не шелохнувшись, не испугавшись, даже когда за её спиной щёлкнул замок входной двери, и квартира снова погрузилась в тишину. Только крепче сжала пальцами футляр со скрипкой.

Она слышала, как незнакомец ушёл – бесшумно, почти осторожно, будто боялся потревожить что-то большее, чем просто её. Прошло несколько секунд… потом, может, минута. Мари не считала. Она стояла у окна, скрипка всё ещё была в её руках, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала то, что внутри неё всё сжалось в узел. Не страх, нет. Страх давно прошёл. Он был где-то раньше – в больничной палате, в глухом слове «никогда», в утрате родителей, в пустом зеркале, где больше нет глаз. Сейчас – только пустота и удивление. Он не тронул её, не сказал ни слова. Он… просто ушёл.

Забрал, конечно, что-то – она услышала, как он поднял предмет с каминной полки. Шкатулку. Наверное, серебряную. Там были старые часы отца. Неважно. Она знала, что вор что-то возьмёт – и была готова отдать всё, кроме памяти. И он послушался.

Она не знала его имени, не знала, откуда он и что с ним сделала жизнь – но в этом странном молчании было что-то живое. Что-то почти человеческое. Мари наконец сделала шаг. Тихо поставила футляр со скрипкой на стол. Пальцы ещё дрожали. Она провела рукой по тёплой поверхности, будто успокаивая не инструмент – себя. Она не заплакала, только села на край дивана и немного наклонилась вперёд, будто тело само искало баланс. Где-то далеко, в городе, начинался обычный день. А в её квартире только что впервые за долгое время кто-то появился. Кто-то, кого она не ждала. Кто-то, кто нарушил порядок… и оставил тишину уже другой.

Глава 3

На следующее утро Хавьер проснулся раньше обычного. Голова гудела, как после бессонной ночи, хотя он вроде бы спал. По крайней мере, пытался. Он несколько раз переворачивался с боку на бок, закрывал глаза, но перед ним снова и снова всплывало её лицо. Он так и не спросил, как её зовут, но теперь – хотел знать. Девушка с чёрными волосами, каре, тонкая, почти прозрачная. Она стояла у окна, будто не знала о его присутствии – но знала. И говорила так, будто видела его насквозь, несмотря на свою слепоту. Он сидел на краю своей кровати, держа в руках ту самую шкатулку. Маленькая, тяжёлая, из тёмного дерева, с инкрустацией по крышке. Он не открыл её, даже не пытался. Сначала хотел продать – как и всё раньше. Заложить за пару сотен, купить себе новые кроссовки или, может, просто забыться в дешёвом баре. Но… не смог, что-то удержало.

Во-первых, она была красива. Не той яркой, агрессивной красотой, к которой он привык – не смуглая, не дерзкая, не с громким смехом, пышными формами и острым языком. Она была другой. Тихой, чистой, ледяной на вид, но с чем-то таким, что невозможно было не заметить. Именно эта противоположность всему знакомому – и пленила.

Во-вторых… Она была слепа, если он всё правильно понял, но стояла с такой невозмутимостью, говорила с ним так, будто держала в руках оружие или свою судьбу. Смелая или отчаянная. Или и то, и другое. И вот что странно: он не чувствовал жалости. В груди – будто что-то сжалось, но не от вины. Скорее от… сострадания. И – чего он сам себе боялся признать – от неподдельного интереса. Он хотел узнать её.

Зачем она живёт одна. Почему так говорит. Что для неё значит скрипка. Почему не дрожит от страха, а смотрит прямо в его – невидимые – глаза. Хавьер вздохнул и провёл рукой по шкатулке. Она должна была быть ценностью, но теперь она стала предлогом. Он не знал, как именно поступит. Постучится в дверь? Подбросит шкатулку под порог? Но знал одно точно: он вернётся.

Через два дня после утреннего вторжения Мари снова сидела у окна. На столе стояла чашка кофе, почти остывшая, круассан был надкушен, но оставлен. Она слушала, как ветер хлопает ставнями у соседей, как где-то вдалеке лает собака, как кафель пола чуть поскрипывает под шагами.

Это был четверг – день, когда приходит мадам Элен. Пунктуальная, сухая, слегка резкая, с постоянным ароматом лимонного мыла. Она приходила дважды в неделю, убиралась, мыла пол, аккуратно перекладывала скатерти, вытирала серебро – и уходила, почти не разговаривая, если сама Мари не начинала беседу. Сегодня Мари не начинала. Мадам Элен открыла дверь своим ключом, поздоровалась вежливо, сказала:

– Доброе утро, мадемуазель. Погода снова капризничает. Возьму на себя кухню – там оставили чашку. Мари кивнула.

– Хорошо. Спасибо.

Они обменялись ещё парой слов – про хлеб, про цветы, про то, что кто-то снова паркуется у ворот слишком близко к дому. Ни слова о вторжении. Мари могла бы рассказать, но не стала. Ведь что именно рассказать? Что в её квартиру вошёл незнакомец? Что она стояла, сжимая скрипку, и говорила с ним, будто обсуждает прогноз погоды? Что он не тронул её, не произнес ни слова – и ушёл, как тень?

Она знала, что мадам Элен вызовет полицию. Что придёт кто-то, будет задавать вопросы, осматривать дверь, отпечатки, замки. А Мари не хотела, чтобы этот момент кто-то трогал, даже память о нём. Это был её момент, её риск. Её странное спокойствие и необъяснимое чувство, которое осталось после. Она просто слушала, как в другой комнате помощница переставляет тарелки и тихо ворчит на пятно на скатерти. И думала о том, как странно – когда в твою жизнь входит кто-то совсем чужой…И остаётся внутри, хотя ушёл снаружи.

Он решил навестить её в пятницу. Не знал, зачем – но знал, что должен. Шкатулка всё ещё лежала в ящике у него под кроватью, как укор, как знак, что он что-то должен вернуть, и не только в буквальном смысле.

На улице моросил мелкий дождь. Париж казался холоднее, чем обычно, или, может, просто внутри у него сжималось что-то другое – не от холода, а от мыслей. Хавьер родился в Масунте, Мексика – когда-то курортный рай, а на самом деле – город, где за вычурными фасадами скрывались бедность, пыль и голод.

Отец, Рауль Хименес, был автомехаником. Мать – Клара Хименес, женщина с усталыми глазами и руками, всегда пахнущими кукурузной мукой. Денег едва хватало на лепёшки и рис. Когда Хавьеру исполнилось пять, Рауль просто исчез.

Позже пришло письмо: он устроился на завод в Детройте, в США, и как только сможет – заберёт их. Через год он сдержал слово. Так вся семья оказалась в Америке. Съехались в маленький дом в латинском квартале, где пахло пряностями, гарью и табаком, а в соседних дворах можно было найти всё, что угодно, если знал, кому сказать.

Когда Хавьеру было восемь, родилась его сестра – Селеста. Яркая, шумная, с огнём в голосе, она с младенчества казалась созданной для того, чтобы всех перебивать и побеждать. Потом, когда Хавьеру исполнилось пятнадцать, родился младший брат – Матео. Тихий, мечтательный, он спал под одеялом с динозаврами и никогда не плакал вслух.

Пока Клара работала уборщицей в школе, Хавьер ввязался в уличную жизнь. Он попробовал алкоголь, травку, сигареты, пару раз был пойман за мелкое воровство, но его всегда спасала голова. Он знал математику на отлично, легко выучил английский, а потом начал учить французский – просто потому, что хотел чувствовать себя умнее.

Клара говорила ему:

– Mi hijo, tú naciste con una cabeza de oro.

Мой сын, ты родился с золотой головой. Просто мир пока не понял, что с ней делать.

Когда пришло время заканчивать школу, он не знал, куда податься. Работать? На кого? Где?

И тут мать сказала:

– Во Франции у нас есть двоюродный дядя, Пако. Он в Лионе. Попробуй. Вдруг получится. Он подал документы. И поступил в Лионский университет – на факультет математики, мечтая стать учителем.

Переехал. Снимал крошечную комнату. Подрабатывал официантом в кафе на окраине и по выходным – доставщиком еды на скутере.

Он держался. До тех пор, пока на третьем курсе не умер отец – сердечный приступ, внезапно.

Мать осталась одна с двумя детьми, без мужа, без денег, с долгами за квартиру. Он отправлял всё, что мог, но этого было мало. Так он вернулся к тому, что хорошо знал. К ночным улицам, чужим домам и звонким, тёплым вещам в чьих-то гостевых комнатах. Он не гордился этим, но, в отличие от формул и лекций, воровство хоть что-то приносило. И всё шло по привычной схеме – пока он не вошёл в её квартиру.

Глава 4

Хавьер стоял перед дверью уже минут пять. В руке – та самая шкатулка. Пальцы сжимали её так крепко, будто она могла выпасть, если он хоть на секунду ослабит хватку. Он поднял руку… и снова опустил. Потом ещё раз. Дверь оставалась неподвижной, молчаливой. Как будто сама ждала: ты готов или нет? Он прокашлялся, огляделся по сторонам, хотя в коридоре никого не было. Всё тихо. Старый дом, толстые стены. Ни шагов, ни голосов. Только его собственное сердцебиение – в висках, в груди, даже, казалось, в шкатулке.