Ана Фармиго – Мари открывает глаза (страница 1)
Ана Фармиго
Мари открывает глаза
Глава 1
Комнату наполнял мягкий утренний свет. Ранние лучи пробились сквозь плотные, но не до конца задернутые шторы и, будто робко, легли на лицо спящей девушки.
Она не сразу открыла глаза – точнее, не открыла их вовсе, но всё равно улыбнулась. Тепло солнца приятно согревало её кожу – светлую, тонкую, почти мраморную, как у фарфоровой статуэтки.
Слишком тёплое солнце для марта, подумала она, слегка приподнимая голову. Наверное, весна в этом году решила прийти раньше.
Она вытянула руку в сторону подушки, ощупывая мягкую ткань, затем провела ладонью по простыне, стараясь мысленно воссоздать привычные контуры пространства.
Каждое утро начиналось так – с тишины, тепла и ощущения, что время замирает хотя бы на пару минут.
Пальцы нащупали край скрипки, аккуратно лежащей на столике у изголовья. Она коснулась её, как старого друга. Скрипка не могла заменить ей глаза. Но она могла рассказать миру о том, что та всё ещё жива.
Девушка на кровати – это Мари Бомон. Последняя из рода старинных французских аристократов, чьё имя десятилетиями украшало витрины лучших ювелирных домов Европы.
"BOMONT Joaillerie" – фамилия, выгравированная на изумрудах, тонких кольцах и фамильных диадемах. Их изделия носили на балах, хранили в частных коллекциях, передавали по наследству, как драгоценные заклинания времени.
Дед Мари делал украшения для королевской семьи Бельгии. Её мать – сдержанная, светская, с глазами цвета льда – однажды разработала украшение, вдохновлённое дыханием зимы. Оно до сих пор экспонируется в Лувре.
Мари жила в доме, где золото не блистало, а говорило шёпотом. Где бриллианты были не роскошью, а наследием. Где красота ценилась не в блеске, а в грани – и в умении её рассмотреть. Сейчас она не видела ни граней, ни света, но помнила, как он чувствуется на коже. Помнила утренний отблеск на матовой поверхности рояля. И цвет янтаря в глазах матери – в тот самый день.
Детство Мари прошло на юге Франции – в небольшом имении, укрытом между виноградниками и оливковыми рощами Прованса. Там всегда пахло солнцем, морской солью и тёплым хлебом, который пекла старая кухарка мадам Люсьен.
Каждое утро начиналось с легкого шороха жалюзи и звонкой переклички цикад. Днём окна выходили на лазурное побережье, где чайки лениво описывали круги над заливом. А вечерами в саду разливался жасмин, и за каменными стенами старого дома начиналась сказка, которую Мари сама себе сочиняла.
Она была на домашнем обучении. Её родители – Антуан и Элоиз Бомон – считали, что никакая школа не сравнится с образованием, основанным на глубине, внимании и личных наставниках.
У неё была гувернантка, мадам Ринальди, пожилая, всегда в светлом, с запахом розовой воды. Мадам Ринальди обучала Мари английскому и итальянскому, и делала это с истинно европейским изяществом: рассказывала об архитектуре Флоренции и стихах Байрона, как будто сама жила в их строках.
Когда Мари подросла, она начала брать частные уроки в музыкальной школе. Это случилось после того, как родители однажды повели её в Ниццу – в филармонию на концерт Оркестра Национальной Оперы Монте-Карло
В тот вечер она сидела с широко распахнутыми глазами, едва моргая. Её дыхание слилось с дыханием зала. Скрипачи, словно птицы, вывели мелодию над оркестром.
И Мари тогда поняла: она хочет звучать так же.
С тех пор в доме поселились звуки фортепиано и струн. Иногда, особенно по выходным, она брала уроки живописи у молодой художницы из Марселя. Мари рисовала морскую гладь, скалы, профиль матери, чашку с какао, которая стояла на окне. Всё, что видела и чувствовала – переводила в цвет и форму.
Она росла в мире, где искусство было не привилегией, а дыханием. Где чувства не прятали, а выражали – в звуке, в мазке, во взгляде.
И всё это, однажды, оборвалось, но в её памяти Прованс продолжал цвести. Потому что даже без зрения, Мари помнила, как выглядит свет.
Так и этим утром Мари планировала заняться живописью или поиграть на скрипке.
Она ещё не решила. Возможно, сначала нарисует окно – то, в которое сейчас пробивался мягкий свет, – а позже, ближе к полудню, сядет у рояля и подберёт к нему акварельную мелодию.
Но сначала – завтрак. Как всегда, кофе с молоком – не слишком крепкий, но ароматный. Круассан с маслом и клубничным джемом, и варёное яйцо, сваренное ровно четыре с половиной минуты, чтобы желток остался немного мягким. Утро в её мире должно было быть таким же тихим, как и сотни других до него. Размеренным. Уютным.
Сегодня был вторник. Помощница, мадам Элен, должна была прийти только в четверг. Утро принадлежало тишине, солнечному свету за занавесками и её собственным привычкам.
Именно поэтому она сразу заметила, когда в этой тишине что-то изменилось. Сначала – лёгкий скрип.
Потом – короткий шорох, почти неуловимый, будто кто-то старался дышать тише, чем нужно.
Едва ощутимое движение воздуха, идущего не от окна.
Мари замерла. Она не испугалась сразу. Скорее – прислушалась.
Все звуки в её доме были знакомыми, выверенными, словно старая музыкальная партитура, которую она знала наизусть. И сейчас в этой партитуре появился фальшивый аккорд.
Она сделала шаг в сторону кухни, но затем остановилась. В квартире был кто-то ещё.
Мари не знала, что сегодня её руки не коснутся скрипки, а кисти так и останутся лежать в ящике у окна.
Не знала, что этот обычный, ничем не примечательный вторник – принесёт ей встречу с человеком, который вошёл в её жизнь через чужую дверь и собственную тень.
Глава 2
Тем временем грабитель уже пробрался в квартиру, его звали Хавьер. Квартира была просторной, с высокими потолками, тишиной и тонким, незнакомым ароматом – пудры, цветов и чего-то чуть металлического, как запах старого золота. Он закрыл за собой дверь, стараясь не издать ни звука.
По наводке знакомого из старого района, здесь жила девушка из богатой семьи – тихая, нелюдимая, почти не покидающая квартиру. В доме охраны не было: ходили слухи, что она предпочитает одиночество и ведёт замкнутый образ жизни. Подарок судьбы, как сказал тот.
Сначала Хавьер не поверил. Казалось сказкой: наследница ювелирной империи, живущая одна в старой квартире в центре Парижа. Но чем дольше он слушал, тем больше верил. И вот он здесь – с адреналином в крови и руками, которым ещё не доводилось трогать ничего дороже чужого телефона. Это было его первое серьёзное дело.
Он прошёл в прихожую, по мягкому ковру, стараясь ступать как можно тише.
На стене – картины. На полке – книги в кожаных переплётах, какие видел только в старых фильмах.
Было неуютно. Всё здесь дышало какой-то чужой жизнью, к которой он не имел ни малейшего отношения. Он прошёл немного дальше и вдруг наткнулся на большое зеркало. Дёрнулся, будто увидел кого-то. От страха чуть не выругался вслух. Несколько секунд смотрел на своё отражение, тяжело дыша.
Перед ним стоял он сам – высокий, крепкий, с коротко стриженными тёмными волосами и смуглой кожей. В глазах – неуверенность. Карие, обычно дерзкие, сейчас они казались… почти растерянными.
Он провёл рукой по лицу, будто хотел убедиться, что это точно он. И что всё ещё можно повернуть назад.
Но назад он уже не пойдёт. Ему было интересно – не только из-за денег.
Что-то в этом месте манило. Как будто он не просто влез в чужой дом, а попал в другой мир. В мир, где пьют кофе из фарфора, заваривают жасминовый чай и играют на пианино не для того, чтобы заработать, а потому что – душа просит.
Сглотнув, он отвернулся от зеркала и пошёл дальше, по направлению к главной комнате. Именно там он её и увидел. Она стояла у окна, слегка повернув голову, будто прислушивалась к чему-то. Тонкая, миниатюрная, примерно метр семьдесят ростом, в лёгком домашнем халате. Чёрные волосы до подбородка ровно обрамляли лицо в безупречном каре, как будто стрижку делали по линейке.
Она была необычно спокойна. И совсем не смотрела в его сторону.
В первые секунды Хавьер подумал, что она играет. Или не заметила его. Или… просто привыкла к вторжениям. Но потом понял. Она не смотрит на него не потому что не хочет. А потому что не может.
Он застыл. Стоял у дверного косяка, не зная – сделать шаг вперёд или отступить. Девушка по-прежнему не оборачивалась, не вздрагивала, не кричала.
Просто стояла у окна, будто знала о его присутствии с самого начала.
– Вы пришли убить меня или ограбить? – голос прозвучал мягко, почти невесомо, как дыхание на стекле.
– Если первое – попрошу сделать это быстро и безболезненно А если второе – берите всё, что угодно, и больше никогда не возвращайтесь. Только не трогайте скрипку. Она дорога мне… как память.
Слова ударили в грудь неожиданно сильно. Не смыслом – он слышал и хуже. А спокойствием, с которым она их произнесла.
Хавьер вдруг почувствовал, как внутри всё замерло. Как будто кто-то резко затянул струну у него под рёбрами.
Он не знал, чего ожидал. Паники? Слез? Мольбы? Но уж точно не этого: ни спокойного, почти делового вопроса, ни такого голоса – нежного, как стекло, тонкого, как дыхание в мороз.
Он посмотрел на неё, по-настоящему, уже не глазами вора. Миниатюрная. С тонкой спиной. Чёрные волосы – каре, выверенное до миллиметра. И это… спокойствие. Не безразличие, нет. Скорее – уставшая от боли сдержанность, граничащая с отчаянием, которое давно стало привычкой. Хавьер сглотнул, невольно сделал шаг вперёд, затем – назад. Он должен был что-то сказать, что-то сделать. Но не мог. Он был к такому не готов. Он зашёл за ценностями. А наткнулся на что-то, что, возможно, не стоило брать в руки вообще.