Ана Эрмиш – Порох. Бабочки. Шипы (страница 10)

Поэтому в понедельник я просыпаюсь в приподнятом настроении. Утро стоит солнечное и теплое, и я, сварив себе ароматный кофе, подхожу к окну и выглядываю на улицу. Внизу, несмотря на раннее время, уже кипит жизнь: две молодые мамочки, зевая, стоят возле песочницы, в которой увлеченно копаются их малыши, высокая женщина в спортивном костюме выгуливает собаку. А Галина Петровна, с которой я успела познакомиться в первый же день, ходит кругами вокруг огромного мотоцикла, припаркованного прямо на земле под высоким тополем.

Видно, что она возмущена, но мне, к счастью, не слышно ее визгливого голоса. Зато она с легкостью нашла других слушателей в лице трех женщин, и теперь они с несчастными лицами вынуждены участвовать в ее выступлении. Мне становится интересно, и я, закутавшись в плед, открываю окно нараспашку, и в него сразу же врывается возмущенный голос Галины Петровны.

– Нет, вы только посмотрите, опять он газон портит! Ставит свою железяку, куда захочет!

Я придирчиво окидываю взглядом клочок земли под мотоциклом. Газоном там и не пахнет, а старый двор настолько маленький, что сюда едва влазит с десяток машин, и большинство из них припарковано колесом то на бордюре, то на пешеходных дорожках, то на траве. Реалии современного мира – советские строители, проектировавшие эти жилые районы, никак не планировали, что через несколько десятков лет в каждой семье будет по машине, да еще и не по одной. Поэтому байк, стоящий в углу двора и почти незаметный под тенью дерева, меня не особо беспокоит. Судя по лицам случайных слушательниц, их тоже, но Галину не останавливает такая мелочь.

– Я уже позвонила участковому, пусть приходит разбирается, – воинственно заявляет она.

– Галина Петровна, – замечает одна из мамочек, – он и так к нам каждую неделю ходит, а мотоцикл все еще на месте.

– Ничего, пусть ходит. Это его работа, и он за нее зарплату получает. С наших налогов, между прочим. Я всю жизнь отпахала на заводе на благо государства, так пусть теперь оно позаботится обо мне.

– Да отстаньте вы уже от него, – вставляет другая. – Пусть паркует свой мотоцикл здесь. Там под ним травы уже давно нет, голая земля, и, к тому же, укатанная, как асфальт.

– Так потому и нет, что всякие наркоманы на нее свои драндулеты ставят! – взрывается Галина Петровна. – Если ему все с рук спускать, то он квартиры пойдет вскрывать. Или убьет кого. По нему давно колония плачет.

– Ой, да ладно вам, Галина Петровна, – кривится от ее слов первая. – Он вообще ходит, как тень. Я этот мотоцикл чаще вижу, чем его.

– Ага, а кто гулянку очередную затеял несколько дней назад? – победно вскидывает указательный палец старушка. – Песни горланил во все горло? Проституток в дом привел?

– Это дело молодое, – философски вставляет собачница. – Если за каждую гулянку в колонию, то у нас можно полдома пересажать. Особенно Храмцова с третьего подъезда, у того вообще каждые выходные пьянка.

Молодые мамочки согласно кивают, поддерживая соседку, и Галина Петровна со злостью упирает руки в бока.

– Ну в такой семейке не мог вырасти нормальный человек, – уверенно заявляет она. – Папаша такой же уголовник, мамаша проститутка, а он идет по их стопам.

Я захлопываю окно, не став слушать дальше. Во-первых, терпеть не могу, когда человека поливают грязью за спиной, а, во-вторых, Галина Петровна явно относится к Ярославу предвзято. Догадаться, что речь идет именно о нем не так уж сложно – мотоцикл под деревом его, а второго столь ненавистного соседке наркомана и уголовника я не знаю. Парень, с которым я познакомилась на днях, конечно, вызывает двоякие чувства. Он далеко не образец благопристойности и вежливости, пошло шутит и не стесняется в выражениях, костяшки его пальцев сбиты, а на правой кисти я заметила кусочек татуировки, спускающейся с руки. Он не выглядит как пай-мальчик, но не думаю, что характеристика Галины верна. По крайней мере, пока нет доказательств вины, я предпочитаю видеть в людях лучшее.

Быстро собравшись, я выбегаю из дома. Торопливо проскочив мимо Галины Петровны, все еще бродящей вокруг мотоцикла Ярослава, но уже потерявшей слушателей, спешу к школе, полная энтузиазма. Но неприятности не заставляют себя долго ждать, и на втором уроке, ко мне стучится Алевтина Николаевна, невысокая и полненькая, напоминающая собой шарик, учительница по черчению.

– Александра Дмитриевна, –  сочувствующим голосом произносит она. – Пожалуйста, загляните к директору. Это срочно.

Я мгновенно напрягаюсь и перевожу взгляд с женщины на притихших семиклашек, у которых сейчас идет урок. Она вздыхает и проходит в кабинет.

– Оставьте задание, а я посижу с ними. У меня все равно сейчас окно.

Я благодарно киваю и, раздав детям, примеры, которые нужно решить к моему возвращению, отправляюсь в кабинет директора. Сердце гулко стучит, и я пытаюсь угадать, где успела провиниться и что сделала не так. А, главное, в чем такая срочность?

Но, когда я, коротко постучавшись, оказываюсь в кабинете Анатолия Семеновича, вопрос отпадает сам собой. Кроме него, там уже сидят Чайкина и Артем Колмогоров. Завуч раскраснелась от злости, и из ее ушей едва не идет пар, а парень, как ни в чем не бывало, развалился на стуле, закинув ногу на ногу.

– Всем добрый день, – здороваюсь я и, окинув взглядом всех присутствующих, останавливаюсь на Курбатове: –  Что случилось?

– Колмогоров у нас снова случился, – восклицает Жанна Аркадьевна. – Я все еще считаю, что нужно отчислить его и дело с концом! Ну сколько можно терпеть его выходки?

– Подождите, Жанна Аркадьевна, – директор морщится и трет пальцами переносицу. – Александра Дмитриевна классный руководитель Колмогорова и должна быть в курсе происходящего.

– Что он натворил? – сухо интересуюсь я.

– Курил прямо в коридоре во время первого урока, – возмущенно делится Чайкина. – А когда я его увидела, даже не попытался скрыться и извиниться, наглец! Просто продолжил курить и послал меня отборным матом. Он совсем страх потерял, Анатолий Семенович. Ему не место среди нормальных людей. Вышвырнуть его вон и дело с концом! И пусть идет в коррекционку. Хотя, зачем ему вообще образование? Все равно лес валить отправится, а там знания не нужны.

Я мысленно морщусь на ее совсем непедагогичное заявление и пытаюсь поймать взгляд Колмогорова. Но он невозмутимо смотрит в окно и ни один мускул на его лице не дергается в ответ на тираду Жанны Аркадьевны.

– Это вопиющее нарушение правил поведения в школе, и я уже молчу про опасность пожара, – продолжает завуч. – Поэтому предлагаю отчислить немедленно. Вызовите отца в школу, пусть забирает своего выродка.

– Жанна Аркадьевна! – не выдерживаю я. – Давайте обойдемся без грубостей. Все-таки мы говорим о ребенке.

– Да какой там ребенок. Это настоящее исчадие Ада.

– Действительно, Жанна Аркадьевна, давайте успокоимся и выдохнем, – встает на мою сторону Курбатов и устало протирает лоб носовым платочком. А потом обращается ко мне: – Что вы предлагаете?

– Давайте выслушаем Артема, – предлагаю я. – Артем, тебе есть, что сказать?

Колмогоров впервые за все время, что я нахожусь в кабинете, отрывается от созерцания вида за окном и переводит взгляд на меня. И в нем проскальзывает удивление, словно я первая, кому вообще стало интересно, что он думает по этому поводу. Но отвечать он не торопится, и Чайкина снова взрывается:

– Да что его слушать! Разве он вообще может сказать что-то вразумительное?

– Анатолий Семенович, давайте обойдемся без отчисления? Я поговорю с Артемом и еще раз напомню о недопустимом поведении в школе. И сама свяжусь с родителями, – я игнорирую возмущения Жабы и обращаюсь только к Курбатову.

Не знаю, зачем я это делаю. Наверное, будет проще, если Артема и правда выставят из школы. Может быть, даже класс, оставшись без лидера и зачинщика беспорядков, станет более управляемым. Но мне никак не удается договориться с совестью и избавиться от парня, даже не попробовав разобраться, в чем причины его поведения.

– Вы уверены? – брови Курбатова ползут вверх.

– Да, – быстро киваю головой, не давая себе шанса передумать. И добавляю: – Пожалуйста. Я его классный руководитель, вы сами меня назначили, так дайте теперь возможность решить эту проблему. Под мою ответственность.

Последняя моя фраза заставляет директора озадаченно кивнуть, соглашаясь. Я понятия не имею, к чему мне такая ответственность и только надеюсь, что Колмогоров не заставит меня пожалеть об этих словах.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю я и, круто развернувшись на каблуках, выхожу из кабинета, бросив на ходу: – Идем со мной, Артем.

Я скорее чувствую, что он идет следом, чем слышу. Его шаги тонут в звуке моих, зато спиной я очень хорошо ощущаю его присутствие – Колмогоров решил прожечь во мне дыру насквозь. В кабинет мы возвращаемся к самому концу урока. Алевтина Николаевна тут же торопливо исчезает, а я хмуро бросаю Артему через плечо:

– Подожди здесь.

Он приваливается спиной к стене и наблюдает, как я, пообещав проверить примеры на следующем уроке, даю ученикам домашнее задание и жду, пока они покинут кабинет. Как только за последним из них закрывается дверь, я выдыхаю и указываю Колмогорову на парту перед моим столом.

– Садись.

Он послушно опускается на стул, и я тоже сажусь, оказавшись прямо напротив него. Наши глаза оказываются на одном уровне, мы встречаемся взглядами и несколько минут просто молчим. Первым тишину нарушает Артем: