Амосов Михаил – Очкарик из Кудымкара (страница 2)

Интересно, что он рассказывает, будто я сам попросил его закрыть щеколду, чтобы испытать полное чувство замурованности. Зная свою дурацкую черту испытывать как можно больше ощущений, подозреваю, что так оно и было. Особенно вспоминая историю, когда Андрюха пробил себе голову колуном во время колки дров (зацепил за бельевую верёвку), а я всё бегал вокруг и завидовал его новым ощущениям. («Какой ты счастливец!») Он уже хотел со мной ими поделиться и даже взялся за колун.

И вот через пятьдесят лет стоило меня спросить, не страдаю ли я клаустрофобией, как во мне что-то щёлкнуло и вернулись воспоминания. Одно утешает – нос мы Лёхе тогда расквасили!

Охота на мамонта или по-матушке

Как-то решили Андрей и Лёха надо мной подшутить, ибо мы с братьями любили строить друг другу разные козни. В прихожей у нас был глубокий погреб – «голбец», как его у нас называли. Милые мои братцы сняли крышку, застелили половиком и стали ждать добычу. Подозреваю, что идея была Лёшкина – он, видимо, вспомнил, что в наших играх в зверей я всегда побеждал, превращаясь в мамонт, и решил поймать меня в ловушку. Читал он не меньше меня, лет с четырёх. Мне кажется, к этому приучил его я, а в то время мы зачитывались романами из жизни древних людей. По всей видимости, мой ученик решил отблагодарить учителя воплощением книжных знаний в жизнь и устроить охоту на мамонта.

В общем, они с Андрюхой приготовили классическую яму-западню. Удивительно, что не воткнули по центру колья. Но добыча могла попасться не та. Представляю, если бы туда провалился отец – у него был вспыльчивый характер и ружьё, постоянно висевшее на стене. Как меня заманить, придумали просто – крикнули: «Мишка, иди, мультфильмы идут!» Это сейчас в любое время по двадцать каналов идут любые мультики, а тогда… В общем, сработало на все сто. Пробегая по прихожей, я с испуганным рёвом и стуком головой об угол погреба провалился. Было больно и обидно, а душа взывала к мщению.

Месть должна была быть красивой и не подаваться холодной, как учат нас классики. Это должна быть импровизация, лёгкий штрих художника, как сказал Остап Бендер. Главное – почувствовать момент. И этот момент настал.

Мать должна была уехать на буровую, но командировку отложили. Мы с Лёхой стоим на веранде, и я за его спиной вижу идущую с работы мамулю. Лёха уверен, что она уехала. И меня озаряет: «Лёха, – говорю, – спорим, ты не сможешь проматериться одну минуту, не повторяясь, разными словами? Словарного запаса не хватит». Он говорит: «Спорим!» Я предлагаю: «Начинаем по моей команде». И когда до матери оставалось шагов десять, я говорю: «Давай!»

Надо сказать, что Лёха всегда был маменькин любимчик, так оно и осталось до самой её смерти, царствие ей небесное. Но в ту минуту его акции сильно пошатнулись. Долгое время она слушала с молчаливым изумлением, глядя на него и ничего не понимая. Потом, когда Лёха стал повторяться, негромко сказала: «Да-а, хорош…»

Несмотря на то, что Лёха тут же закричал: «Это Мишка меня научил!», победа была полной. Я торжествовал!

3 страсти отца

Не страшно, что человек смертен, даже внезапно, скорее как-то обидно, что-то делал, пыжился, планы строил, а тут – бац! И тебя тихонько понесли. В детстве я очень боялся смерти, мысль о том, что мы все когда-то должны умереть по ночам прямо не давала иногда мне вздохнуть.И часто снился сон, как будто я сижу в каком то танке, или подвале, странно, но во сне они были похожи, знаю, что я должен умереть, нет, не на войне, а именно когда -то позже, наверное от болезни, от старости, но вдруг люк или дверь распахивается и я выхожу в поле, покрытое цветами. В бессмертное поле, я это просто знаю, где нет страха смерти, да и смерти тоже нет И вдыхаю полной грудью. То есть надо просто найти эту дверь.

Наверное, эта дверь – память. Страшно прожить и не оставить никакой памяти о себе, пусть вся история твоей жизни, грехи и поступки всплывут на Страшном суде, и ты за них ответишь, чем они умрут в тебе. Надо чтобы знали. Как Добчинский в "Ревизоре" просит рассказать Хлестакова императору о том, что, дескать, живёт в таком-то городе некто Добчинский.

Мама часто говорила, что если бы она написала книгу о своей жизни, "люди слезами бы умылись". Жаль, что не написала. И мемуары отца я бы тоже с удовольствием почитал.

Достопочтенный наш папаша как будто родился в другую эпоху. Он был бы хорош во времена Диккенса или Марка Твена, мне он иногда напоминал отца Гекльберри Финна (слабую тень). Нет, со стороны выглядело все прилично, он имел высшее образование, серьезную внешность и должность главного геолога в Нефтеразведке.

У папаши Гекка Финна было 3 страсти : ружье, бутылка джина и желание подраться. Всем этим обладал и наш, только у него было 3 ружья, пил он бормотуху, а дрался исключительно дома, причем доставалось и нам, и матери. С этими ружьями иногда бывали проблемы. Вспоминается такой случай.

Окна нашего дома выходили в поле на котором вечно торчали вороны, они, каркая, вечно что-то обсуждали, закусывали чем Бог послал, в общем вели праздную жизнь. Прямо под окном вдоль дороги проходила тропинка, по которой довольно часто народ ходил из нашей Нефтеразведки в город. Один раз пришел я из школы с очередной двойкой, а учился я неважно, на первой парте мне сидеть не хотелось, там одни, как сейчас говорят "задроты" сидят, а на задней я ничего не видел из за своего зрения, даже в очках я видел неважно.

В общем пришел я из школы злой, тут ещё эти вороны орут, беззаботность свою демонстрируют, что то меня разобрало. Снял я со стены ружье, забил патрон и выставил ствол в форточку. Выбрал самую толстую и наглую ворону и приготовился выстрелить. Но за секунду до выстрела на тропинке появился человек, показалось, что его шляпа прямо проплыла под окном. И в этот момент я бабахнул. Отдача от ружья была такая, что я улетел с ружьём с дивана, на котором стоял, на пол и выронил ружье, а это был, кстати, 12 калибр, на медведя можно ходить, а от грохота выстрела я чуть не оглох.

В ужасе я захлопнул форточку, спрятался и стал ждать, что будет. Прошел час, ничего не происходило, я потихоньку вылез из дома, ужасаясь и ожидая увидеть труп вороны и прохожего, но не увидел ни того, ни другого. В ворону я не попал, а куда мужик делся осталось загадкой, почему он не пошел разбираться кто это его чуть не застрелил, непонятно. В ворону, кстати, тоже не попал.

Так вот, возвращаясь к папаше, у него была навязчивая мысль, что жить после 50 нельзя, это уже не жизнь. Правда, в 52 он начал считать, что уходить надо после 55, потом ещё немного сдвинул. Но так и не успел ничего предпринять, его хватил инсульт, и если бы он увидел каким он станет в старости, непременно бы застрелился в назначенное время.

Носился он с этой идеей застрелиться как курица с яйцом, хуже всего, что он искал компаньона для этого мероприятия, бывало напьется, зайдет в комнату с ружьём и говорит : «Как раз два патрона. Давай?»

Хорошо, что эта мысль приходила к нему тогда, когда он уже не то что ружье – кочергу в руках держать не мог, тогда он придумывал драться и искал мамулю. Любимым нашим развлечением было положить стул перед комнатой, а потом сказать отцу, что мама в этой комнате и выключить свет. Па-па-па-бам! Комнат было 3, после такой экскурсии по квартире папаша становился обладателем шишки на лбу но утром ничего не помнил и с серьезным лицом и в темных очках шел на работу.

Он играл на аккордеоне на домашних праздниках, а мы с Андреем пели перед гостями и были очень довольны, когда нас хвалили.

У отца была непонятная жестокость, тоже, наверное, какая-то средневековая. Он повесил собаку, которую я подобрал на улице и привел к нам. Причем повесил в туалете за то, что она укусила какого-то парня. Это было без нас, мы уезжали на лето к бабушке, но поверить в то, Жучка кого -то укусила я не мог, Жучка была добрейшей существо.

Отец рассказал нам страшную историю из своего детства, как он видел полуживую кошку, примерзшую в туалете к куче дерьма, то умирающую, то оживающую от теплой мочи сверху. Бр-р, не знаю, зачем он мне это рассказал!

Но самое жуткое воспоминание – это как я держу ноги овцы, бьющиеся в конвульсиях, а отец режет ей горло. Овцу звали, конечно, Бяша, мясо ее потом мне в горло не лезло. Иногда родители брали на откорм поросёнка, кроликов, и когда приходило время из убивать, мы старались удрать из дома. Но визг был слышен на весь поселок.

Может, это тоже повлияло на то, что отца мы, наверное, не любили. Он это чувствовал. Один раз папаша мне сказал : « Какой я тебе «слушай?«, объяснив, что я обращаюсь к нему только со словом « Слушай». И спросил, почему я его не называю папой. Я не знал, что ответить и почему это так.

Отец был охотник, рыбак, грибник и часто брал нас с собой. Однажды мы с ним прошли километров 50, еле доползли до остановки, а с другой стороны остановки присели 2 бабы пописать, они подошли позже, нас не видели, да и темно уже было. Батя хотел стрельнуть в воздух из ружья и посмотреть, а что же будет? Вот это любопытство и меня всегда свербит, «А что же будет?»

Мама и Гагарин

Мама – это вечный двигатель, фейерверк и фонтан. Причем постоянно говорящий. Открытость и умение заводить знакомства у нее были потрясающие. Когда она отвозила нас летом к бабуле, через полчаса она уже была знакома со всеми соседями по купе, хотя чаще мы ездили в плацкарте, а провожать ее выходил весь вагон.