Амосов Михаил – Очкарик из Кудымкара (страница 4)

Мы бегали купаться на реку Колва. В одном месте она была узкая, и мы с Андрюхой могли её переплыть. А там с брёвен, воткнутых в высокий берег, ныряли. Высота до воды была метров восемь. По Колве сплавляли лес, и много шло топляков – полузатонувших брёвен. Нам повезло, что ни один из нас не налетел на него.

Как-то я нырнул и поплыл на свой берег, а течение меня снесло с узкого места. И вот плыву я уже по широкому, против течения, рядом с купающимся народом, сил уже нет, и говорю мужику, стоящему рядом, шёпотом: «Тону». Он еле поверил – и вытащил.

Через забор от дома, где мы жили на территории Нефтеразведки, стояли огромные цистерны с нефтью или ещё с чем-то. И вот как-то раз летом я сдуру поджёг траву возле дома. Подумал: «Если что, сразу потушу». Но поднялся ветер, и уже погасить костёр я не мог.

Бегал в панике по двору, а трава горела. Взрослых дома не было. Я понял, что погиб, и удрал в лес, благо он был рядом. Стоял на опушке, ревел и ждал, когда цистерны начнут взрываться. Но всё обошлось – трава выгорела и потухла, или кто-то её потушил.

Пара, пора по бабам

Ну, вернее не по бабам, а по бабушкам. Когда родители от нас начинали сходить с ума, они отправляли нас к бабушкам и дедушкам. Чтобы и те не повредились в рассудке, к разным: Андрея – к бабе Клаве в Лысьву, а нас с Лёхой – к бабе Арине и деду Антону в Балашов.

Дед Антон заслуживает отдельного описания. Он был в разводе с бабой Ариной, жили они в одном доме, но в его комнату был отдельный вход, то есть жил как бы своим домом. Он был громогласен, всегда весел и необычайно… ну, в общем, он любил пердеть и не видел в этом ничего плохого. Причем про него никак нельзя сказать, что он пукал, нет, он именно пердел, так же как и говорил, громко, весело и как-то жизнеутверждающе.

Проснувшись утром, он громогласно пердел и кричал: «Доброе утро, Арина Ефимовна!» Баба Арина через стенку прекрасно это слышала и ворчала: «Проснулся, старый чёрт». Ещё он любил нюхать табак и с большим удовольствием чихал.

Мы приезжали в Балашов на всё лето, там всегда была жара, прохладный Хопёр, друзья и… что ещё нужно для счастья? Да, нам и спать разрешали в сарае, и мы могли ложиться хоть утром. Старички наши были верующие и всё время хотели нас приобщить к религии. В церковь мы иногда ходили, но особого рвения не проявляли, особенно их расстраивало, что мы ни одной молитвы не знаем. Дед нам рассказывал, как его на фронте одна молитва спасла, видимо, надеялся, что мы заинтересуемся. В конце нашей летней командировки мы начинали прислушиваться к его словам, и если бы мы там прожили полгода, наверное, наша вера бы окрепла. Но тут дед всё испортил.

Когда ему надоело ждать нашего религиозного вдохновения, он решил пойти другим путем и предложил нам с Лёхой по три рубля, если мы выучим «Отче наш». Мы выучили, отбарабанили как на экзамене, но дед денег не дал, а ответил на наши требования: «Бог подаст». Тут вера в Бога у нас сильно пошатнулась.

Более того, мы начали экспериментировать с верой и последствиями неверия. Ну, в смысле убьёт нас Бог, если мы сделаем что-то кощунственное или нет. Перво-наперво мы налили воды в дедову лампадку, она всегда горела в его комнате. Разумеется, там было масло, ну вот мы и долили туда, честно говоря не воды, а… ну, идиоты, одним словом были. Лампадка стала время от времени гаснуть, что очень расстроило деда, но потом он сменил масло и лампадка загорела исправно. А Бог нас не убил.

Дед любил похвастаться, что смерти он не боится, пожил достаточно, вот придет смерть, он обрадуется, сложит ручки и скажет: «А вот и ты, заждался я уже тебя. Забирай меня скорей».

Мы, а вернее я, решил устроить ему такое свидание. Лёшка должен был ночью одеть на себя простыню, взять косу и разбудить деда. Напротив кровати дела было окно, через которое я должен был корректировать действия Смерти и вести общее руководство. Определить, спит дед или нет, было просто – храпел он как трактор. Я занял позицию у окна, вижу, Лёха вошёл в комнату и встал возле кровати деда. В комнату через окно падал лунный свет, так что силуэт был четко виден. Лёха был в простыне и с косой, которую мы взяли в сарае.

В общем, выглядел довольно жутко. Но дед продолжал храпеть. Я через форточку шепчу: «Постучи косой об пол». Брат постучал, а дед храпит ещё громче. Говорю: «Потряси его за руку». Лёха потряс и дед храпеть перестал. Мы не продумывали, что должна сказать Смерть, когда дед проснется, поэтому и дед, и Лёха какое-то время молчали, потом дед что-то заорал и заматерился, а братан пулей выскочил из комнаты и через пять секунд промчался в сторону нашего сарая мимо меня.

Наутро, как ни странно, дед не сказал ничего. Мы были уверены, что он узнал Лёху и приготовились к тому, что нас накажут, а может и просто вышлют к родителям, но дед молчал. Может, он подумал, что это всё ему приснилось, это так и осталось тайной. Но то, что он обещал сказать Смерти, мы от него не услышали. Не обрадовался он ей.

Ещё в Балашове жил дядя Петя, младший мамин брат. Он написал стихи, которые начинались так: «Недалеко и не близко, не высоко и не низко, стоит город Балашов, спекулянтов-торгашов». И так далее. И послал свои вирши в газету. Времена были советские, его вызвали куда следует, поговорили, и дядя Петя стихи писать бросил.

Ещё он любил бегать и выпивать, кажется, что это трудно совместимые понятия, но позже я встретил среди своих приятелей ещё парочку таких персонажей и понял, что это простая формула: не согрешить – не покаешься.

Дядя Петя внешне был похож на Есенина и, наверное, по-есенински любил красоту. Когда он был в Балашове без работы, мама вызвала его в Пермь, где мы уже жили, чтобы он сделал нам ремонт в квартире. Жили мы на восьмом этаже, а дядя Петя всё почему-то не ездил на лифте, а поднимался пешком. И вдруг вместо обещанного ремонта он покрасил стены нашего подъезда, вернее, нарисовал цветы. На вопрос: «Зачем?» Он отвечал: «Красиво! Люди будут помнить…» А делать ремонт ему было неинтересно, да он и не сделал. Мать сказала просто: «Ну, это же Петро…»

Дядя Петя оказался прав.

Когда его уже не было в живых (его кто-то сильно избил в Балашове, и он умер в больнице), я уже жил в Петербурге и, приехав в Пермь на несколько дней, решил навестить старую квартиру. Там давно жили посторонние люди, в доме сменились многие соседи, а дяди Петины цветы сохранились. Только никто и никогда из жильцов не узнал, кто нарисовал эти цветы.

Ну, это было гораздо позже, а пока мы продолжали борьбу с религиозными предрассудками. После надувательства с бесплатным разучиванием молитвы, отсутствием божьего наказания за все наши кощунственные выходки, я решил проверить, насколько Лёха крепок в неверии к существованию Бога. И однажды ночью, выглянув из сарая, где мы спали, я с ужасом закрыл дверь и сказал брату, что, похоже, я видел Чёрта.

Лёха весь перепугался и тут же уверовал и в Бога, и в Чёрта и начал проклинать меня за всё, что мы натворили, и, конечно, Чёрт прибыл по наши души. Похоже, он уже готов был пожаловаться: «Это он меня научил!», только непонятно было, к кому обращаться. Я открыл дверь и с презрением сказал: «Эх ты, трус! Нет там никого, да и вообще чертей нет». Про Бога я сказать не рискнул.

Небольшое отступление

Пишу себе и думаю: «А кто это будет читать?» Воображение рисует картину: маленький мальчик находит на чердаке несколько старых тетрадей, или стопку машинописных листов, или даже книгу, на которой написано «Очкарик из Кудымкара», начинает читать и понимает, что это всё про его дедушку написано. Да ещё им самим. «Ни хрена себе дедушка вытворял», – скажет внучек, – а меня папа за двойки ругает!

И мама, и папа умерли в Балашове. Когда они ещё жили в Перми, с отцом случился инсульт, который сильно изменил его характер, повлиял и на ум, и на речь. Он плохо говорил, всё забывал, стал слезлив, и мне кажется, был вечно голодным. Как-то так получилось, что мама уехала в Балашов. Андрей к тому времени женился и уехал к жене, а я развёлся и уехал в Питер. И остался отец в квартире с Лёшкой и его женой.

Может, они и неплохо к нему относились, но только он от них через месяц сбежал и уехал в Балашов. Как он смог туда добраться, полоумный, не представляю. Может, и даже наверняка, его посадили на поезд в Перми, а в Балашове встретили, но почему-то у меня в воображении была картина, как он мечется на вокзале, голодный, невнятно пытаясь объяснить, куда ему надо. А может, так и было. И жил он в Балашове до самой смерти. Только это был совсем другой человек. Просыпался он очень рано, долго брился электробритвой, через два часа он брился снова, забывал, ел он или нет.

Стал внимательно слушать всё, что рассказывала мама, сочувствовать ей, мог и поплакать. Как-то для мужика звучит не очень подходяще, но что было – то было. Стареть не страшно, а становиться непредсказуемо беспомощным – это да.

И в семейной жизни родителей появилась даже какая-то гармония, у матери всегда была особенность характера в необходимости поиска кого-либо спасти или помочь. А тут и искать не надо.

Говорили, что умирал он тяжело, три дня кричал в больнице, надеюсь, что это преувеличение. Мама пережила его на тридцать лет. Конечно, в конце жизни ей было одиноко, мы жили в других городах и приезжали нечасто, но ушла она из жизни, когда в Балашов приехал Андрей, они даже выпили по капельке «брагульки», которую мать ставила из старого варенья, и попели песен. Потом мама уснула и больше не проснулась.