Амосов Михаил – Очкарик из Кудымкара (страница 1)
Амосов Михаил
Очкарик из Кудымкара
Глава 1
Ты что, с Урала?
«Ну ты Кудымкар!» Жена моя в этом городе ни разу не была, а фраза эта означает, что где-то я накосячил. Как минимум, жирное пятно поставил на футболке. Или что-то найти не могу, а она сразу нашла. Женщины вообще любят своё превосходство показать, причём видимое и ощущаемое только ими самими. Это чувство, как я понял с возрастом, лучше поддерживать или не оспаривать – тогда женщина становится невидимо счастливой. Как, например, кошка, у которой заметно только несчастливое состояние, а так бы и ни по чём не догадался, что она счастлива. Вы её любите – вы и счастливы. Или делайте такой вид.
Для тех, кто не знает, Кудымкар – это небольшой город в Пермском крае и, по Википедии, административный центр Коми-Пермяцкого округа. Когда-то я там жил. Сейчас живу в Санкт-Петербурге. Причём временное соотношение один к трём: в Кудымкаре жил лет десять, а в Петербурге – уже тридцать, но по впечатлениям как будто наоборот. Городов в своей жизни я сменил немало, но почему именно Кудымкаром называет меня жена, когда радостно-торжествующе указывает на мою никчёмность, для меня загадка. Наверное, ей просто нравится это звучное, наполовину воронье слово.
Фразу «Ты что, с Урала?» пермякам можно не задавать. Определить, что они с Урала, можно сразу по диалекту. Как в фильме «Реальные пацаны», который не любят все мои знакомые пермяки. Говорим мы быстро, малоэмоционально и невнятно. Быстро – чтобы не успеть замёрзнуть, без эмоций – от сдержанности, невнятно – от скромности.
Но стоит только выпить… Как-то в Москве в троллейбусе наблюдал я такой случай. Ехали трое глухонемых, были они немного под мухой. И один показывал другому что-то на пальцах. А третий очень хотел поучаствовать в разговоре и тоже показывал что-то, но как бы исподтишка. Выпивший человек больше хочет говорить, чем слушать. Так первый его – хвать по рукам – не перебивай!
И стоит только выпить, пермяки могут перейти на зашифрованную речь – настолько быструю и малоразборчивую, что мало кто поймёт. Когда мы летом приезжали к деду с бабкой в Балашов, что под Саратовом, мы поражались, как медленно говорят аборигены, и специально убыстряли свою речь, чтобы нас точно никто не понял. И чувствовали себя иностранцами.
Нас три брата. Родители – нефтяники: отец – геолог, мать – геофизик. Их работа связана с командировками, поэтому нередко дома мы оставались одни. Жили мы в Пермской области и переезжали из города в город в зависимости от… Я так и не знаю, от чего это зависело, наверное, от работы родителей. Мы жили по пять–семь лет в разных городах: Очёр, Чердынь, Кудымкар. При каждом этом городе была так называемая нефтеразведка, в которой жили нефтяники. И в каждом из этих небольших городков мы оставили свой след – к сожалению, не всегда хороший, но об этом по порядку.
Амосята – дружные ребята
Амосята – так нас называли по фамилии Амосовы. Не скажу, что мне это нравилось – похоже на «поросята», но не обидно. В школе меня звали «Аммос Федорыч» и «Очкарик». «Очкарик» было обиднее.
Школьник в очках сейчас не вызывает никаких ассоциаций с физическим развитием или какой-то ущербностью. Наверное, так же было и тогда, но почему-то у меня возникала необходимость постоянно доказывать, что я такой же, как все. Или смиряться с тем, что я – очкарик. По сегодняшним меркам – лох. А я доказывал, что не лох, причём делал это с таким усердием, что удивительно, как не загремел в колонию и остался жив.
Но образ очкарика никуда не делся. Сейчас мне шестьдесят один год, и несмотря на то, что я делал операцию на глаза, я всё равно хожу в очках, и они по-прежнему влияют на мою жизнь.
Особо дружными ребятами мы не были. Старший брат Андрей был сильнее нас. Мы с младшим Лёхой даже несколько раз пытались его отлупить вдвоём, но не получалось. Он был румяный, крепкий, а мы на его фоне – два дрыща. Наши силы распределялись неравномерно: в одной половине Андрей, в другой – я и Лёха. Разница у меня со старшим – год, с младшим – два.
Над младшим я сразу взял шефство и с детства почувствовал любовь к руководству. Очков я тогда ещё не носил, но предрасположенность, видимо, имел: как будущего очкарика меня с детства тянуло к книгам.
Нынешнее поколение недалеко ушло от истины, полагая, что мы жили в какие-то древние исторические времена. Вспоминая игры, в которые мы играли с Лёхой, я поражаюсь нашей нетребовательности. Так, любимая игра у нас была в животных: каждый изображал животное на первую букву своего имени. А потом спорили, какая зверюга сильнее, ходили на четвереньках вокруг друг друга и рычали. Лёха почти победил, превратившись в льва, но я стал мамонтом, и Лёха позорно бежал…
Возвращаясь к зрению, которое сыграло большую роль в моей жизни, пытаюсь найти причину, почему оно стало садиться. Отец носил очки, но не сильные, и одел их поздно, поэтому вряд ли дело было в наследственности. А я уже в начальных классах всё время ходил прищурившись, пока меня не отвели к окулисту.
«Добрые» врачи тут же прописали мне очки и подобрали такие стёкла, чтобы я видел третью строчку таблицы снизу. Смотреть было больно, но мне строго указали носить эти очки. Через пару недель глаза резать перестало, но и третью строчку я уже не видел.
На следующей проверке зрения мне выписывали очки на полдиоптрии больше. Глаза резало, потом привыкал. Через много лет, когда я и сам прекрасно понял, что эти врачи испортили мне зрение (практически с -1 довели до -10 диоптрий), мне это подтвердили уже другие врачи – в следующем веке и в другом городе.
Но очки повлияли не только на моё зрение, но и на судьбу. И на характер. Как и большинству очкариков, мне был присущ страх, что очки могут разбить в драке, стёкла попадут в глаза, и я ослепну. И эта трусость тоже сыграла свою роль в моей жизни. Видимо, некая ущербность меня задевала, и я вытворял очень странные штуки для «задрота-очкарика».
Например, как-то запулил «чинарик» прямо в открытое окно проезжающего милицейского «бобика». Там целый сноп искр взорвался – если бы поймали, наверное, инвалидом бы сделали. А из Чердыни нас высылали всей Нефтеразведкой, потому что мы с Лёхой ночью обокрали все сараи посёлка. Нас засекли и отцу сказали: «Или увози своих засранцев, или мы их удавим». Глядя на очкастого застенчивого меня и ангельского Лёху с доверчивыми глазами, многие не верили, что всё это сделали мы. А зря.
Пятнадцать человек на сундук мертвеца
Когда лет десять назад я проходил МРТ, врачи меня спросили: «У вас есть клаустрофобия?» Я с уверенностью ответил: «Нет». Мне велели лечь перед аппаратом МРТ, и я поехал внутрь. Как в гроб или крематорий. Врач ушла, а я начал орать. Хорошо, что она быстро вернулась, иначе бы я расколотил весь аппарат. Я подумал, что это единичный случай, но потом в египетской пирамиде и пещере в Турции я почувствовал то же самое. И понял, что у меня клаустрофобия. Пытаясь понять, откуда она взялась, я вспомнил случай из детства.
Старший брат Андрей в наши с Лёхой игры не играл, но иногда я его тоже втягивал в какую-нибудь авантюру. В отличие от нас, читать он не любил, а я как раз прочитал «Остров сокровищ», и мне срочно нужно было с кем-то поделиться впечатлениями. Решив, что брат больше оценит сцену из книги, чем тупой пересказ, я положил глаз на сундук, который стоял у нас в большой комнате, или «зале», как мы его называли.
Конечно, сразу вспомнилась пиратская песня «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» В моей голове созрел план: мы неожиданно выскакиваем из сундука перед мамулей, которая оценит незаурядные творческие способности своего среднего сына.
Правда, я хотел, чтобы из сундука выскочили пятнадцать мертвецов (если намазать лица фосфором, будет, как я узнал от собаки Баскервилей, похоже). Но вот поместятся ли в наш сундук пятнадцать человек? Мы открыли сундук – он был больше чем наполовину заполнен вещами. Моя гениальная идея облезала, как шерсть на собаке. Но никуда не делась. Я решил, что из сундука выпрыгнем мы с Андрюхой, а Лёха позовёт единственного зрителя. Финал не менялся и даже усиливался: восторженная маман ахает и даёт нам денег на мороженое.
Мы решили порепетировать и залезли с Андреем в сундук. Было тесно и темно, но сначала не страшно. Дальше мы должны были неожиданно и радостно выскочить из сундука, мы упёрлись спинами в крышку и… крышка не открылась. Вот тут стало страшно. Мы начали стучать и головой, и спинами, орать что было мочи: «Лёха, открой!» Сундук не открывался. И тут мы почувствовали настоящий ужас. Вот он, наш гроб.
Дальше рассказывает мама: «Я пошла в магазин, но услышала какие-то странные глухие звуки и стук, зашла в комнату и увидела сундук, запертый на щеколду, который разве что не подпрыгивал».
Она не сразу смогла снять щеколду, но когда открыла крышку, увидела, к счастью, не сценку из «Острова сокровищ» с мертвецами, а из мультфильма «Вовка в Тридевятом царстве» – двое из ларца одинаковых с лица. В смысле, с красными и потными рожами и с криком: «Где он?»
Как режиссёр я должен был остаться доволен – эффект был сильный. Мама даже за сердце схватилась и всё повторяла: «А если бы я ушла…» Закрыл щеколду на сундуке, конечно, Лёха. А когда мы стали стучать по крышке, испугался, убежал в другую комнату и спрятался под кровать.