Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 8)

– «Ян. Сегодня ровно две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я все считаю. Как дура. Я жду звонка. Каждый раз, когда звонит телефон, у меня останавливается сердце. Потом я смотрю на экран и понимаю, что это не ты. И сердце не то чтобы бьется снова, оно просто… продолжает тикать, как какой-то сломанный механизм.

Я не понимаю, что произошло. Мы же вроде ничего не обсуждали. Ты сказал, что тебе нужно время. Время на что? Чтобы решить, нужна ли тебе я? Или чтобы просто исчезнуть, не объясняя ничего?

Я была вчера в нашей кофейне. Сидела за нашим столиком. Бариста спросил, где ты. Я сказала, что ты уехал. Он покрутил пальцем у виска и угостил меня эклером. Я его съела. Он был как вата. Безвкусный.

Дома все напоминает о тебе. Невыключенный чайник, который ты всегда забывал выключить, и я за тобой бегала, выругаясь. Он стоит на кухне, и я не могу к нему прикоснуться. Твое полотенце в ванной все еще пахнет твоим шампунем. Я его не стираю. Это смешно и жалко.

Я пытаюсь работать. У меня заказ – реставрация фарфоровой куклы XIX века. У нее отколота рука и треснуло лицо. Я смотрю на эти трещины и думаю, что моя душа сейчас выглядит точно так же. Только склеить ее, наверное, нельзя.

Почему ты не позвонил? Хотя бы чтобы сказать, что ты жив. Что у тебя все хорошо. Или что у тебя все плохо, но ты не хочешь меня видеть. Любое слово. Любое. Тишина – это самое страшное. Она заполняет все, она гудит в ушах, она выедает мозг.

Может быть, ты передумал? Может быть, это была ошибка? Скажи, что это была ошибка. Пожалуйста.

Или скажи, что я тебе противна. Что ты разлюбил меня. Что нашел другую. Что угодно. Только не это молчание. Оно убивает.

Я не отправлю это письмо. Потому что боюсь. Боюсь, что ты его прочитаешь и подумаешь, какая я слабая, нуждающаяся, прилипчивая. А я не такая. Я сильная. Просто сейчас… сейчас я сломана.

Лера.»

Последнее слово она произнесла едва слышно. В кофейне стояла абсолютная тишина. Даже джаз из колонок казался приглушенным, отодвинутым на задний план. Лера не поднимала глаз от письма. Она чувствовала, как по ее щекам текут слезы, горячие и быстрые, капая на стол и оставляя темные круглые пятна на дереве. Она не пыталась их смахнуть. Все внутри онемело. Она снова стала той двадцатитрехлетней девчонкой, одинокой, потерянной, сидящей в пустой квартире и пишущей в блокнот слова, которые никогда не дойдут до адресата. Только теперь адресат сидел напротив и слышал все.

Она рискнула поднять взгляд. Ян сидел, застыв, как и она. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, смотрели не на нее, а куда-то сквозь нее, в прошлое. Его губы были плотно сжаты, но нижняя губа слегка дрожала. Он медленно покачал головой, словно отгоняя какую-то навязчивую мысль или образ.

– Невыключенный чайник… – прошептал он наконец, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Я его выключил. Я точно помню, что выключил. Перед тем как уйти.

Это было первое, что он сказал. Не «прости», не «я был идиотом», а о чайнике. Какая-то абсурдная, бытовая деталь, которая вдруг стала важной.

– Нет, – тихо сказала Лера, вытирая тыльной стороной ладони щеку. – Он простоял включенным весь день. Пока я не вернулась с работы вечером. Вода выкипела, и он отключился сам. Дно было все в накипи.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде промелькнуло нечто новое – не враждебность, а недоумение. Первое несоответствие в памяти. Первая трещина в их общей, казалось бы, истории расставания.

– Ладно, – Ян сглотнул, перевел взгляд на стопку писем. – Моя очередь.

Он взял следующий конверт. Белый, плотный. Его почерк. Ноябрь. Он вскрыл его так же осторожно, как она, и развернул лист. Его письмо было написано более разборчиво, но строки тоже плясали, а в некоторых местах чернила были смазаны, будто на бумагу что-то капнуло.

Он сделал глубокий вдох и начал читать. Его голос, обычно такой уверенный и низкий, сначала срывался, но потом нашел свой ритм, стал монотонным, как будто он читал чужой текст.

– «Лера. Бангкок. Здесь жарко, влажно и пахнет жареными насекомыми, канализацией и надеждой. Последнего, впрочем, все меньше.

Прошел почти месяц. Я не знаю, что ты делаешь, как ты. Иногда мне кажется, что я слышу твой смех в толпе на рынке. Оборачиваюсь – конечно, не ты. Какая-то тайка или туристка.

Я пытаюсь злиться на тебя. Это проще, чем чувствовать то, что я чувствую на самом деле. А чувствую я себя дерьмом. Трусливым, ничтожным дерьмом, которое сбежало, не объяснившись.

Ты спрашивала, зачем мне время. Я и сам не знал. Мне было тесно. Не с тобой. Со всем. С ожиданиями. С этим нашим «после», которое висело над нами, как готовый сценарий: диплом, свадьба, ипотека, дети, дача. Ты так красиво это рисовала. А я смотрел на этот рисунок и задыхался. Мне казалось, что если я сделаю еще один шаг в эту сторону, я перестану быть собой. Стану кем-то, кого ты хочешь видеть. А я не знал, кем я хочу быть. И не знал, как тебе это сказать, не ранив тебя.

Ты говорила, что я тебя «задушил» молчанием. А ты меня задушила… любовью? Нет, не любовью. Точностью. Уверенностью в нашем общем завтра. Я не был в нем уверен. Я не был уверен ни в чем.

В тот день, когда я уходил, ты сказала: «Если ты уйдешь сейчас, не возвращайся». Это была не просьба, это был ультиматум. И я… я просто вышел. Потому что если бы я остался, мне пришлось бы либо согласиться на твой сценарий, либо начать войну. А я не хотел ни того, ни другого. Я хотел… тишины. Пространства. Чтобы разобраться в своей голове.

Теперь у меня есть и пространство, и тишина. Их слишком много. Они гложут меня изнутри.

Я не звоню, потому что не знаю, что сказать. «Прости»? За что? За то, что я не такой, как ты хотела? «Я вернусь»? А я не знаю, вернусь ли. «Я люблю тебя»? Возможно. Но сейчас эта любовь – как сломанная кость, которая неправильно срослась. Она болит при каждом движении.

Я пишу это в дешевом хостеле, под вой мотоциклов и пьяные крики. И знаю, что не отправлю. Потому что боюсь твоего ответа. Боюсь, что ты подтвердишь мои худшие опасения: что я просто трус и эгоист.

Ян.»

Он закончил и бросил письмо на стол, как будто оно обожгло ему пальцы. Он сжал руки в кулаки, уставившись в окно. Мускулы на его челюсти напряглись, он с силой сглотнул. Лера смотрела на него, слушая эхо его слов в своей голове. «Задушила точностью». «Ультиматум». «Сломанная кость». Она никогда не думала об их отношениях в таких терминах. Для нее это была любовь, а потом – предательство и бегство. А для него – ловушка, тиски, из которых он вырвался, чтобы не задохнуться.

– Я… я никогда не говорила «не возвращайся», – тихо проговорила она. – Я сказала: «Если ты уйдешь сейчас, чтобы все обдумать, то давай не будем мучить друг друга звонками. Давай сделаем паузу. На неделю. Чтобы понять».

Ян резко обернулся к ней, его глаза сверкнули.

– Нет, Лера. Ты сказала именно так: «Если ты выйдешь за эту дверь сейчас, даже не пытайся возвращаться». Твои точные слова. Ты стояла в дверном проеме, бледная, вся дрожишь, и смотрела на меня так, будто я тебя предал. А я просто сказал, что мне нужно побыть одному, подумать.

– Ты сказал: «Мне нужно время. От нас. От всего этого». Это звучало как конец! – голос Леры снова начал повышаться, в нем зазвучали старые, знакомые ноты обиды. – А «пауза» – это было мое предложение! Ты его даже не обсуждал! Ты просто развернулся и ушел!

– Потому что ты уже все решила! – Ян ударил ладонью по столу, но негромко, сдавленно. Чашки прыгнули и зазвенели. – Ты уже нарисовала в голове нашу ссору, мое униженное возвращение, наши слезы и примирение! А я не хотел играть по этому сценарию! Я хотел… я хотел честности! С собой в первую очередь!

Они тяжело дышали, глядя друг на друга через стол, как два боксера после первого раунда. Вокруг них сгустилась напряженная тишина, несколько человек за другими столиками украдкой поглядывали в их сторону. Их частная война вдруг стала публичной.

Лера первая отвела взгляд. Она смотрела на два письма, лежащие на столе – ее синее в клеточку и его белое. Два взгляда на одну и ту же катастрофу. И они были такими разными. Как будто они расстались с двумя разными людьми, а не друг с другом.

– Мы помним тот день по-разному, – констатировала она, и в ее голосе звучала невероятная усталость.

– Да, – коротко бросил Ян. – По-разному.

Он откинулся на спинку стула, провел руками по лицу. Когда он убрал руки, его лицо снова стало маской, но более усталой, потрепанной.

– И что теперь? – спросила Лера. – Читаем дальше? Ищем осколки?

Ян вздохнул, посмотрел на футляр.

– Осколки, да. В записке он написал, что они пронумерованы. Давай посмотрим на саму шкатулку.

Он осторожно открыл футляр. Разбитая красота снова предстала перед ними. При дневном свете кофейни перламутр переливался еще нежнее, а трещины и сколы выглядели еще более зловещими. Лера, как реставратор, не могла не приглядеться. Она наклонилась, стараясь не касаться предмета голыми руками.

– Дай-ка, – пробормотала она, и Ян молча подвинул футляр к ней.

Ее профессиональный взгляд сразу выхватил детали. Да, осколки, особенно крупные, лежали не хаотично. На обнаженных срезах дерева, там, где был виден торец, она различила крошечные, почти микроскопические цифры, нанесенные тушью. Очень аккуратно, тем же почерком, что и записка Антона. Цифра «1» была на том самом отколотом уголке, что лежал отдельно. Цифра «2» – на крупном фрагменте крышки. Они шли не по порядку расположения, а, видимо, по порядку «открытия».