Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 10)

Ян взял конверт. Он был тяжелее предыдущего. Внутри, как он почувствовал, было несколько листов. Он вздохнул, вскрыл его. Действительно, внутри лежали три листа, исписанные с обеих сторон. Бумага была разной – один лист из блокнота, другой – оборотная сторона какого-то счета из тайской лавки, третий – просто клочок тонкой папиросной бумаги. Чернила тоже отличались – синие, черные, а на папиросной бумаге – карандаш, почти стершийся.

– Декабрь, – тихо сказал Ян, глядя на дату в углу первого листа. – Я был уже в Чиангмае. На севере Таиланда.

Он разложил листы перед собой в хронологическом порядке, как они лежали, и начал читать. Голос его был монотонным, но чем дальше, тем больше в него прокрадывалось что-то жесткое, почти ожесточенное.

– «Лера. Чиангмай. Горы здесь цвета запекшейся крови на рассвете и сизого дыма днем. Я живу в хижине на краю деревни. Днем работаю волонтером в местной школе – помогаю чинить мебель, что-то мастерить. Дети смеются над моим произношением, а я учусь у них не обращать внимания на то, что болит.

Я пытаюсь не думать о тебе. Это получается примерно так же хорошо, как пытаться не дышать. Ты проникаешь всюду. В запах дождя на листьях банана (ты любила дождь). В вкус слишком сладкого манго (ты его ненавидела). В тишину ночи, которую нарушает только стрекот цикад (а ты всегда засыпала под звуки города).

Я много работаю руками. Рубил бамбук сегодня. Ладони в волдырях. Это хорошо. Физическая боль проще. Она локализована. Ее можно увидеть, помазать зеленкой. А та боль… она разлита повсюду. Как туман. И от нее нет лекарства.

Иногда мне кажется, что я сбежал не от тебя, а от себя. От того парня, которым я был с тобой. Он казался мне таким… несостоявшимся. Недостаточно умным, недостаточно амбициозным, недостаточно… тем, кого ты заслуживаешь. Ты всегда смотрела вперед. На пятерки, на стажировки, на карьеру. А я смотрел по сторонам. Мне было интересно, как устроен этот вентиль в нашем общежитии или почему воробьи на площади дерутся именно так, а не иначе. Ты называла это «размазней». Помнишь? Ты сказала это однажды, когда я провалил тест по экономике, потому что просидел всю ночь, разбирая старый радиоприемник. «Ты талантливый, Ян, но ты размазня. У тебя нет стержня».

Возможно, ты была права. И мой отъезд – это попытка найти этот стержень. Или доказать тебе, что он есть. Хотя тебе уже все равно.

Я пишу это при свете керосиновой лампы. Москиты бьются о сетку. Жарко. А мне холодно. Все время холодно, с тех пор как я ушел.

Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, просто чтобы не сойти с ума от одиночества. Или чтобы сохранить хоть какую-то связь с тобой, даже если это связь из односторонних, никогда не отправленных слов.

Ян.»

Он перевернул лист. Следующий был на обороте счета.

– «Сегодня был инцидент. В школе сломался старый шкаф. Я его чинил. Один из местных парней, учитель, смотрел на мои руки и сказал: «У тебя руки интеллигента. Ты не для этой работы». Он сказал это беззлобно, просто как констатацию. А я вдруг так разозлился. Чуть не ударил его. Потом понял, что злюсь не на него. А на себя. И на тебя. Потому что эти «руки интеллигента» – они отчасти и твои. Ты всегда следила, чтобы я мыл их после гаражей и мастерских. Ты покупала мне какой-то специальный крем, когда они обветривались. Ты вкладывала в них образ того мужчины, которым я должен был стать: с чистыми, ухоженными руками, которые подписывают важные бумаги или держат бокал на приеме. А мне всегда хотелось, чтобы они были в царапинах, в масле, в земле. Чтобы они что-то создавали, а не просто перемещали документы.

Мы спорили об этом. Ты не понимала. Говорила, что я не ценю свои возможности, свой потенциал. А я не понимал, почему мой потенциал должен измеряться твоими мерками.

Сейчас мои руки в царапинах и мозолях. И я не знаю, нравится ли мне это. Но по крайней мере, они мои. Целиком.

Иногда я просыпаюсь ночью и мне кажется, что ты рядом. Я протягиваю руку – конечно, пустота. Это самое страшное. Не боль, а привычка. Привычка к твоему присутствию, которая оказалась сильнее любви. Она как ампутированная конечность, которая все еще болит.

Я все еще не знаю, что сказать тебе, если бы мог. Наверное, просто «прости». За все.

Ян.»

Третий лист, на папиросной бумаге, был самым коротким. Карандашные буквы почти стерлись.

–«Новый год будет скоро. Здесь его почти не отмечают. Я буду один. Куплю бутылку местного виски и выпью за нас. За тех, кем мы были. И за тех, кем мы не стали.

Я больше не буду писать. Это бессмысленно.

Счастливого Нового года, Лера. Если ты это вообще прочтешь. Что маловероятно.

Ян.»

Он закончил и откинулся на стуле, уставившись в потолок. Глаза его были сухими, но в них стояла такая пустота, что было страшно. Лера слушала, не двигаясь. Ее руки были сжаты в кулаки под столом. Эти письма были другим Яном. Не тем, который злился и обвинял, а тем, который тосковал, сомневался, страдал. Тем, который был ранен ее словами о «размазне». Она помнила тот разговор. Она сказала это в сердцах, от отчаяния, потому что видела, как он тратит время на ерунду, вместо того чтобы готовиться к экзамену, который был важен для его будущей карьеры. Она хотела подстегнуть его, заставить собраться. А он услышал в этом приговор. Осуждение всей его сути.

– Я… я не думала, что ты это так воспримешь, – тихо проговорила она. – «Размазня». Это было жестоко. Глупо. Я просто… я боялась за тебя. За нас. Ты был таким способным, но таким… бесцельным. Мне казалось, что ты растрачиваешь себя впустую.

– Я не растрачивал, – возразил он, не глядя на нее. – Я жил. Так, как чувствовал. А ты уже тогда пыталась построить из меня проект. Успешного молодого специалиста. Мужчину с «потенциалом». И этот проект не включал в себя разобранные радиоприемники и наблюдения за воробьями.

– Это несправедливо, – голос Леры дрогнул. – Я любила тебя. Всего. И твои радиоприемники тоже. Просто… у нас были планы. Общие планы. А ты, казалось, о них забыл.

– Я о них не забыл. Я в них задыхался! – он резко повернулся к ней, и в его глазах наконец вспыхнул огонь, живой, не прикрытый маской. – Каждый наш разговор о будущем был как список обязательств. Диплом с отличием. Престижная работа. Ипотека в хорошем районе. Откладывать на машину. Потом на детей. Все было расписано, как по нотам. А я… я не был уверен, хочу ли я этого всего. Хочу ли я именно такой жизни. Мне нужно было время, чтобы понять. А ты интерпретировала это как слабость. Как отсутствие «стержня».

Лера молчала. Она смотрела на его лицо, искаженное старой болью, и впервые за многие годы попыталась увидеть ту ситуацию его глазами. Не как предательство, а как панику человека, которого загоняют в клетку, пусть даже клетку из любви и общих планов. Была ли она так же жестка? Так нетерпима? Возможно. Она была молода, напугана будущим и хотела гарантий. А он был молод и хотел свободы. Их любовь разбилась об этот простой, банальный, как все в мире, конфликт.

– Ладно, – наконец сказала она, отводя взгляд. – Мы поняли точку зрения друг друга. Семь лет спустя. Браво нам. А теперь что? Ищем осколок?

Ян вздохнул, снова овладев собой. Он потянулся к футляру и осторожно вынул шкатулку, вернее, то, что от нее осталось. Они оба наклонились над ней, как над картой сокровищ.

– В письме я говорил о стержне, о том, что его нет, – рассуждал Ян вслух. – И о том, что пытался его найти. Может, осколок как-то связан с этим? С поиском? С осью?

Лера, как реставратор, включила профессиональное внимание. Она взяла лупу на гибкой ножке и направила свет на осколки.

– Ищи цифры. Должен быть номер три, – сказала она.

Они начали методичный осмотр. Лера двигала лучом света по линиям трещин, по срезам дерева. Вскоре она обнаружила на одном из средних фрагментов боковой стенки, там, где был изображен фрагмент сложного переплетения ветвей, крошечную цифру «3», нанесенную тушью на торец. Осколок был не самым большим, но имел характерную, почти стреловидную форму.

– Вот, – указала она.

Ян аккуратно, пинцетом, который она ему протянула, извлек этот фрагмент. Они положили его на чистый лист белой бумаги. Перламутр на нем переливался молочно-голубым. Узор был частью чего-то большего – возможно, ствола дерева или колонны. Что-то вертикальное, осевое.

– Стержень, – тихо сказала Лера. – Или его отсутствие. Фрагмент чего-то цельного, что было разбито.

– «Начало конца» был первый осколок, – вспомнил Ян. – Вторым, наверное, было мое письмо из Бангкока, которое мы читали вчера, но осколок мы не искали. Нужно будет вернуться к нему. А этот… этот о трещине внутри. Еще до разрыва. В нас самих.

Они сидели, глядя на этот сверкающий кусочек перламутра, лежащий на белой бумаге, как медицинский экспонат, иллюстрирующий болезнь. Тишина в мастерской была иной, чем вчера в кофейне. Она была наполнена гулом их мыслей, тяжестью открытий.

– Знаешь, что самое странное? – вдруг сказала Лера, не поднимая головы от осколка. – Я читала твои слова о том, как ты искал стержень, работая руками, пачкая их… и смотрю на свою мастерскую. На то, чем я занимаюсь. Я тоже работаю руками. Восстанавливаю стержни, основу, каркас вещей. Я всю жизнь искала целостность в хрупких предметах. А в своей жизни… в нашей жизни… я ее разрушила. Требованием какой-то идеальной, не существующей цельности.