Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 11)

Ян посмотрел на нее, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление, даже на уважение.

– Не разрушила. Ты просто хотела ее слишком сильно и слишком быстро. Как реставратор, ты же знаешь – на склейку нужны время, терпение и правильные условия. А у нас… не было ни времени, ни терпения. Была только паника и обида.

Это было самое близкое к пониманию, что прозвучало между ними за все эти годы. Лера почувствовала, как в горле снова встает комок. Она кивнула, не в силах говорить.

– На сегодня, наверное, хватит, – сказал Ян, осторожно кладя осколок обратно в футляр. – Этот… этот процесс выматывает.

– Да, – согласилась Лера. – Завтра?

– Завтра. Здесь же?

– Здесь же. В два.

Ян начал собирать вещи. Он уже почти дошел до двери, когда Лера неожиданно окликнула его.

– Ян.

Он обернулся.

– Эти письма… твои письма. Спасибо. Что прочитал. Вслух.

Он смотрел на нее несколько секунд, его лицо было серьезным.

– Тебе тоже спасибо. За то, что слушала.

Он кивнул и вышел, тихо закрыв дверь.

Лера осталась одна в своей мастерской, наполненной спасенными вещами. Она подошла к окну и долго смотрела, как внизу, во дворе-колодце, кружится на ветру одинокий желтый лист, не находя места, чтобы упасть. Она думала о стержне. О том, что она искала его в Яне, а он искал его в мире. И оба так и не нашли. А может, искали не там. Может, стержень – это не твердость и не план. Может, это что-то другое. Гибкость, как у бамбука, о котором он писал? Или способность держать удар, как у старого дерева, которое гнется, но не ломается?

Она вернулась к столу, где лежали его письма, которые он забыл забрать. Она взяла листок с папиросной бумагой, тот, где он писал о Новом годе. Карандашные строки были едва видны. Она провела пальцем по бумаге, чувствуя ее шероховатость, и представила его в той хижине, при свете керосиновой лампы, одинокого, с бутылкой дешевого виски. И впервые за семь лет ее обида и гнев пошатнулись, уступив место другой, гораздо более сложной и болезненной эмоции – состраданию.

Тишина мастерской после ухода Яна была иной, чем до его прихода. Раньше это была тишина сосредоточенности, наполненная почти осязаемым присутствием веков, заключенных в предметах, над которыми она работала. Теперь же тишина звенела. В ней отдавались эхом произнесенные вслух слова из семилетней давности, слова боли, растерянности, тоски, которые только что висели в воздухе между двумя взрослыми людьми, сидевшими среди этих спасенных реликвий. Лера стояла у своего рабочего стола, опершись костяшками пальцев о прохладную, отполированную годами поверхность дуба. Взгляд ее был расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя, в те закоулки памяти, куда она давно уже не заглядывала.

Она думала о том, как странно устроена память. Она хранила свою версию расставания как догму, как неопровержимый факт: Ян испугался ответственности, предпочел легкий путь бегства, бросил ее, не дав шанса на разговор, проявил малодушие и жестокость молчанием. Эта версия была твердой, как гранит, она служила фундаментом, на котором она выстроила свою новую жизнь – жизнь без иллюзий, без уязвимости, жизнь, где хрупкости было место только в профессиональной сфере, но не в личной. А теперь, за два дня, этот гранит дал глубокие, зияющие трещины. Оказалось, что под ним лежит другой слой – слой его правды. И эта правда не была однозначной. Она не оправдывала его полностью, но и не оставляла ее, Леру, на той моральной высоте, с которой она привыкла смотреть на прошлое.

«Ты задушила меня точностью». «Ты пыталась построить из меня проект». «Я задыхался». Эти фразы крутились в голове, натыкаясь на ее собственные воспоминания: ее списки планов на общем холодильнике, ее раздражение, когда он вместо подготовки к экзамену возился с какой-то ерундой, ее страх перед будущим, который она пыталась компенсировать тотальным контролем над настоящим. Она хотела безопасности. А он воспринимал эту безопасность как тюрьму. Кто был прав? Оба. Или никто. Они были просто слишком молоды и слишком по-разному устроены, чтобы справиться с давлением взрослой жизни, которое обрушилось на них сразу после университета.

Ее взгляд упал на забытые им на столе листы письма. Она медленно протянула руку и взяла папиросную бумагу с карандашными строчками. Бумага была настолько тонкой, что свет из окна просвечивал сквозь нее, делая буквы еще более призрачными. Она прочла еще раз последние строки: «Я больше не буду писать. Это бессмысленно. Счастливого Нового года, Лера. Если ты это вообще прочтешь. Что маловероятно». Горечь и окончательность, звучавшие в этих словах, сжали ей сердце. Он действительно думал, что это конец. Полный, бесповоротный. И для него, видимо, так оно и было. Он отрезал себя от прошлого, уехал на край света, пытался найти себя в физическом труде, в чужой культуре. А что делала она? Она тоже отрезала. Но иначе. Она замуровала прошлое в себе, покрыла его слоями профессиональных успехов, холодной вежливости, безупречного вкуса и полного отказа от каких-либо серьезных отношений. Она не бежала в горы Таиланда. Она построила крепость здесь, в центре своего города, и стала ее единственной хозяйкой и узницей.

Стремление к порядку, к контролю, к идеальной реставрации – все это было не просто профессией. Это было бегством. Бегством от хаоса чувств, от боли, от непредсказуемости человеческих отношений. В ее мире трещины на фарфоре можно было заделать так, что их не будет видно. Сломанные детали – воссоздать. Потемневший лак – очистить. Все было поправимо, все подчинялось законам химии, физики и ее собственного мастерства. Человеческие сердца, как выяснилось, были сделаны из другого, менее податливого материала.

Она аккуратно сложила его письма, положила их обратно в желтый конверт и отнесла к футляру, где уже лежали их первые прочитанные послания и два найденных осколка. Она смотрела на эту странную коллекцию: разбитое искусство и разбитые чувства, собранные вместе безумцем, который, кажется, считал, что одно может исцелить другое.

Правила Антона. «Одно письмо в день. Вслух. Вместе». Это была не игра. Это был ритуал. Ритуал совместного проживания давно ушедшей боли. Принудительная терапия, назначенная с того света. И они, как послушные пациенты, уже вовлечены в процесс. Отказаться теперь значило признать поражение. Признать, что они все еще боятся этой боли так сильно, что не готовы встретиться с ней лицом к лицу. А они оба, как она понимала, не были людьми, легко признающими поражение.

На следующий день Лера проснулась с чувством тяжелого, но четкого обязательства. Сегодня будет ее очередь читать. Она знала, какое письмо следующее в стопке – ее, написанное в январе, через несколько месяцев после его отъезда. Она смутно помнила его содержание – там уже было меньше истерики, больше аналитической печали и каких-то бытовых деталей. Она готовилась к этому как к операции – с холодной решимостью, но и с внутренней дрожью.

Перед встречей она провела в мастерской несколько часов, пытаясь погрузиться в привычную работу – тонировала место склейки на той самой фарфоровой кукле. Но пальцы не слушались, краска ложилась неровно. Она отложила кисть и занялась уборкой – механическим, успокаивающим действием. Протерла все столы, разложила инструменты по полочкам, проверила запас материалов. Это помогало немного. Порядок вокруг создавал иллюзию порядка внутри.

Ровно в два в дверь постучали. Не звонок, а именно сдержанный, но уверенный стук. Она вздрогнула, сделала глубокий вдох и пошла открывать.

Ян стоял на пороге. Он выглядел… отдохнувшим. Или просто лучше владеющим собой. На нем была темная куртка из технической ткани, под ней – серая футболка. В руках он держал не только конверт со шкатулкой, но еще и бумажный пакет от какой-то пекарни, откуда исходил теплый, сдобный аромат.

– Привет, – сказал он. – Захватил кое-что. Думал, процесс требует подкрепления. – В его голосе не было ни вчерашней жесткости, ни усталости. Был нейтрально-деловой тон, но без ледяной отстраненности.

– Заходи, – пропустила она его, отступая в сторону.

Он вошел, снял куртку, повесил. Поставил пакет на свободный стол рядом с футляром.

– Вчера я оставил письма. Извини. Голова была… не в порядке.

– Ничего, – ответила Лера. – Я их положила обратно.

Они снова сели друг напротив друга. На этот раз между ними стоял пакет с выпечкой. Ян открыл его, достал два еще теплых круассана с миндальной начинкой и две маленькие картонные коробочки с кофе.

– Не знаю, как ты сейчас пьешь кофе. Взял капучино. Если что, есть сахар.

– Спасибо, – удивилась Лера. Этот простой, бытовой жест – принести кофе и выпечку – сбивал ее с толку. Это было слишком… нормально. Слишком по-человечески. Она ожидала продолжения вчерашней напряженности, а не этого подобия перерыва на ланч между сеансами психоанализа. – Капучино как раз.

Они молча открыли коробочки, сделали первые глотки горячего кофе. Сахарный миндаль с круассана растекся по языку сладким, успокаивающим вкусом. На несколько минут воцарилось неловкое, но не враждебное молчание, пока они ели. Это давало передышку, возможность просто побыть двумя людьми в одном помещении, без немедленного погружения в пучину прошлого.