Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 7)

Мысли путались, набегая друг на друга, как волны во время шторма. Письма. Ее письма. Его письма. Антон. Предательство? Или какая-то извращенная забота? Она пыталась вспомнить те дни, недели, месяцы после разрыва. Свою опустошенность, свою ярость, свое отчаяние. Она писала потому, что не могла не писать. Это был способ выплеснуть наружу тот яд, который разъедал ее изнутри. Она кричала на бумагу, плакала в нее, умоляла, требовала ответов. Потом, когда первый шок прошел, письма стали другими – более спокойными, аналитическими, печальными. А потом и вовсе прекратились. Она сожгла их, решив раз и навсегда порвать с прошлым. Или так ей казалось. Теперь же выяснилось, что прошлое не было сожжено. Оно было украдено, сохранено и заперто в сейфе, как некий артефакт, как свидетельство катастрофы.

Она приняла душ, настолько горячий, что кожа покраснела, но холод внутри не проходил. Надела простые черные брюки и серый свитер крупной вязки – доспехи повседневности. На приготовление кофе не было сил. Она села у окна своей гостиной, которое выходило в тихий, почти пустынный внутренний двор-колодец, и смотрела на мокрые кирпичные стены противоположного дома, пока за окном медленно светало. В голове всплывали обрывки фраз из тех давних писем. Она не помнила точно, что писала, но помнила интонацию. Боль. Так много боли. И стыда теперь. Стыда от того, что кто-то другой – Ян – прочтет эти беспомощные, истеричные строки. Увидит ее такой – обнаженной, униженной, сломанной.

Около десяти утра пришло сообщение. Незнакомый номер, но она сразу поняла, чей он.

– «Кофейня «Берта» на Дегтярном переулке, 4. Столик в глубине зала, у окна во двор. 12:00».

Коротко, ясно, без лишних слов. Типично для того Яна, каким он стал. Она не ответила. Просто сохранила номер и адрес. Затем попыталась заняться делами: проверила почту, просмотрела заказы в мастерской, но ничего не застревало в голове. Все мысли возвращались к пачке писем в бархатном футляре, который сейчас, вероятно, лежал в номере отеля у Яна. Она представляла, как он, так же как и она, провел ночь без сна, глядя в потолок, или, может быть, пытался заглянуть в конверты, но не решался. Эта мысль – что он тоже уязвим, тоже напуган – чуть успокаивала. Но ненадолго.

Ровно в половине двенадцатого она вышла из дома. Кофейня «Берта» оказалась маленьким, уютным местом в одном из переулков старого центра, вдали от шумных туристических троп. Интерьер был выдержан в скандинавском стиле: светлое дерево, белые стены, геометрические светильники, много зелени в горшках. Пахло свежемолотым кофе, горячим молоком и сладкой выпечкой. Было тихо, играла приглушенная джазовая музыка. Идеальное место для деловой встречи или для неловкого свидания бывших. Лера, войдя, сразу увидела его. Он сидел за столиком в самом дальнем углу, у высокого окна, выходящего в такой же тихий, мощеный дворик, как у нее дома. Перед ним стояла недопитая чашка эспрессо и лежал тот самый крафтовый конверт из банка.

Он был одет так же, как вчера, но водолазка была черной. Он смотрел в окно, и его профиль в холодном утреннем свете казался вырезанным из камня – резким, замкнутым, отстраненным. Он не заметил ее, пока она не подошла к самому столику. Тогда он повернул голову, и их взгляды снова встретились. Сегодня в его глазах не было шока, но и тепла тоже. Была та же усталая настороженность, что и у нее.

– Привет, – сказал он тихо, жестом указав на стул напротив. – Я заказал тебе латте. Если не хочешь, можно другое.

– Латте подойдет, – ответила Лера, снимая пальто и вешая его на спинку стула. Она села, чувствуя, как нелепо и страшно это – сидеть с ним за столиком в кофейне, как семь лет назад. Только тогда они смеялись, держались за руки под столом, строили планы. Теперь между ними лежал конверт с призраками.

Официантка принесла латте в высокой керамической чашке. Пена была идеальной, с коричневым сердечком. Лера взяла чашку, почувствовав исходящий от нее жар. Это был якорь, точка опоры в реальности.

– Спал? – спросила она, просто чтобы что-то сказать.

– Не очень, – откровенно признался Ян, отпивая из своей крошечной чашки. – Ты?

– Тоже.

Наступила пауза. Они оба смотрели на конверт, лежащий между ними, как на мину, готовую взорваться.

– Итак, – начала Лера, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что будем делать?

Ян вздохнул, потер переносицу большим и указательным пальцами – жест усталости, который она у него помнила.

– Антон оставил инструкцию, – сказал он неожиданно.

Лера нахмурилась.

– Какую инструкцию? Мы же все забрали.

– Не совсем. – Ян потянулся к конверту и осторожно, почти с опаской, развязал шнурок, его концы были аккуратно завязаны бантом. Он раскрыл конверт и вынул не только футляр, но и небольшой листок плотной, пожелтевшей бумаги, который лежал сверху пачки писем, под шелковой лентой. Он протянул его Лере. – Я нашел это, когда вечером разбирал. Видимо, он лежал поверх всех писем. Ты вчера не заметила.

Лера взяла листок. Бумага была старомодной, с водяными знаками, почерк – размашистым, нервным, узнаваемо антоновским.

«Мои дорогие придурки, Лера и Ян,

Если вы читаете это, значит, я уже отправился в самое большое и странное свое приключение, а вы, наконец, перестали дуться друг на друга и встретились. Хорошие мальчик и девочка.

Вы держите в руках не просто шкатулку. Вы держите в руках зеркало. Разбитое зеркало. В нем – семь лет несчастья. Вашего и моего (да, не удивляйтесь, в этой истории есть и мой скромный тенор).

Внутри – ваши слова. Те самые, которые вы так и не сказали друг другу. Я их подобрал. Сохранил. Потому что знал, что однажды они вам понадобятся. Не для того, чтобы уколоть. А для того, чтобы понять.

Игра (да, это игра, моя последняя для вас) проста. Чтобы собрать шкатулку (а она должна быть собрана, это очень важно), нужно собрать смыслы. Читайте. По одному письму в день. Вслух. Вместе. Можно по очереди. Не пропускайте. Не сжигайте. Не убегайте.

Только так вы найдете все осколки. И только так поймете, где лежит тот самый, первый, с которого все началось.

Если решите играть – начинайте сегодня. Если нет… что ж, шкатулка так и останется грудой мусора, а вы – парой упрямых ослов, которые так и не смогли разобрать завалы в собственной жизни.

Выбирайте.

Ваш Чудак, Антон.

P.S. Осколки пронумерованы. Ищите цифры. Они подскажут путь.»

Лера дочитала и опустила листок на стол. Ее руки снова дрожали. Она посмотрела на Яна.

– Он с ума сошел. Полностью.

– Возможно, – согласился Ян, но в его голосе не было отрицания. – Но он все продумал. До мелочей. Он знал, что мы придем к этому. К необходимости читать.

– Мы не обязаны играть в его игры! – выпалила Лера, но даже ей ее протест показался слабым.

– А что тогда? – Ян посмотрел на нее прямо. – Мы заберем письма, поделим их? Твои – тебе, мои – мне? И разойдемся, как он написал, «парой упрямых ослов»? Ты готова к этому? Не зная, что в них? Не зная, зачем он это сделал?

Лера молчала. Он был прав. Любопытство, мучительное, нездоровое, грызло ее изнутри. И страх. И злость на Антона. И какая-то темная, запретная надежда, что в этих письмах есть ответ. Ответ на вопрос «почему?», который преследовал ее все эти годы.

– Читать вслух? – прошептала она, представляя себе эту пытку.

– Вместе, – подтвердил Ян. – Таковы правила его дурацкой игры.

– Ты согласен?

Он долго смотрел в свою пустую чашку, потом поднял глаза на нее.

– Нет. Я не согласен. Это жестоко и безумно. Но… я думаю, у нас нет выбора. Он нас загнал в угол. И он знал, что мы пойдем на это. Потому что хотим понять. Оба.

Лера кивнула. Она ненавидела признавать это, но он был прав. Антон знал их слишком хорошо. Он всегда умел найти слабое место, надавить, спровоцировать.

– Хорошо, – сказала она. – Играем. Но… с сегодняшнего дня? Сейчас?

– Чем черт не шутит, – Ян потянулся к конверту и осторожно вынул футляр. Он поставил его на стол между ними. Бархат в свете кофейни казался еще более потертым и печальным. – Правила: одно письмо в день. Вслух. По очереди. Начинаем с самых ранних. – Он развязал шелковую ленту и бечевку. Под ней лежала аккуратная стопка конвертов, сложенных хронологически, как она сразу поняла. Самые ранние – сверху. Он взял первый конверт. Голубой, в клеточку. Ее почерк. – Твое. Октябрь. Через две недели после… после того дня.

Он протянул конверт ей. Лера взяла его, и бумага показалась ей невероятно хрупкой, почти живой под ее пальцами. Сердце заколотилось где-то в горле. Она посмотрела на Яна. Он откинулся на спинке стула, сложив руки на груди, его лицо было непроницаемым, но глаза, прикованные к конверту в ее руках, выдавали невероятное напряжение.

– Читай, – тихо сказал он.

Лера вздохнула, закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Затем вскрыла конверт. Конверт расстегнулся легко, как будто ждал этого момента семь лет. Внутри лежал один листок, вырванный из такого же блокнота в клетку. Бумага была помята, в нескольких местах виднелись затертые пятна – от слез? Чернила, синие, местами расплывшиеся от влаги. Ее почерк был неровным, буквы скакали, строки заваливались то вверх, то вниз – писалось второпях, на эмоциях.

Она развернула листок и начала читать. Сначала про себя, но голос, сначала тихий, прерывистый, сам собой стал звучать вслух. Она слышала его, этот голос из прошлого, молодой, срывающийся от обиды и непонимания.