Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 6)

Она действительно сжигала их. По крайней мере, так ей казалось. Она помнила тот вечер, год спустя после разрыва, когда она вытащила из-под кровати коробку со всем, что было связано с Яном, и, рыдая, кидала в камин в родительском доме фотографии, безделушки, билеты в кино. И пачку писем. Толстую пачку. Она видела, как огонь лизал конверты, как бумага чернела и сворачивалась. Она была уверена.

– Я тоже писал, – тихо, словно признаваясь в страшном преступлении, сказал Ян. Он оторвал взгляд от нее и снова посмотрел на футляр, как будто боялся, что письма исчезнут, если он перестанет на них смотреть. – В самолете. В первые недели в Бангкоке. В дешевых гостиницах. Я… я никогда не отправлял. Не мог. Не знал, что сказать. И тоже думал, что выбросил. По крайней мере, не брал с собой, когда переезжал в последний раз.

Они снова замолчали, осмысливая невероятное. Их неотправленные письма. Те самые, что были написаны в агонии расставания, полные боли, гнева, тоски, невысказанных обвинений и, возможно, любви, которой не нашлось места в новой, разбитой реальности. Письма, которые должны были быть уничтожены временем и их собственной волей к забвению. Но они здесь. Аккуратно собраны, перевязаны лентой и спрятаны в разбитую шкатулку, которая хранилась в сейфе банка. Как они сюда попали? Кто их собрал? Ответ был очевиден и одновременно немыслим.

– Антон, – прошептала Лера. – Это он.

Ян кивнул, медленно, будто его голова была сделана из свинца.

– Но как? – в его голосе прозвучало отчаяние. – Откуда у него твои письма? Ты что, передавала их ему?

– Нет! Конечно, нет! – Лера резко выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Гнев, чистый и ясный, на мгновение вытеснил шок. – Я никогда никому их не показывала. Они были у меня. В коробке. Под кроватью. Пока я их не…

Она замолчала, и ужасная догадка, холодная и скользкая, как змея, поползла по ее позвоночнику. Она вспомнила тот период. Бессонные ночи, слезы, дни, когда она не могла встать с кровати. Антон приходил. Часто. Приносил еду, пытался шутить, усаживался рядом и молча смотрел с ней сериалы. Иногда он ночевал на диване, боясь оставить ее одну. Он был настоящим другом. И у него был ключ от ее квартиры. На случай, если что. Он мог… Он мог взять письма. В один из тех дней, когда она, обессиленная, спала под воздействием снотворного. Или когда вышла в магазин. Он мог скопировать их. Или просто забрать оригиналы, а на их место подложить пустые листы, которые она в истерике, не глядя, бросила в огонь.

– Он взял их, – сказала она вслух, и голос ее дрожал. – Пока я была не в себе. Он взял мои письма.

– А мои? – Ян говорил сквозь зубы, его челюсти были напряжены. – Мои я оставлял в своей старой комнате в общежитии, когда уезжал. Я снял ее, но вещи еще какое-то время хранились. Антон… он помогал мне с переездом. Он мог… мог найти их.

Они смотрели друг на друга через футляр со шкатулкой и связкой писем, и в их взглядах читалось одно и то же: ощущение чудовищного вторжения в самое сокровенное, в те раны, которые они берегли и лелеяли все эти годы, считая их своей исключительной собственностью. Антон, их друг, их чудак, проник в самые потаенные уголки их боли, вытащил наружу эти крики души, которые никто не должен был видеть, и сохранил их. Зачем? Для какой цели? Чтобы теперь, после своей смерти, устроить им эту изощренную пытку?

Ян первым пришел в себя от столбняка. Его лицо снова стало жестким, маска вернулась на место, но теперь в его глазах горел холодный, опасный огонь.

– Нам нужно их забрать, – сказал он твердо. – И уничтожить. Сейчас же. Здесь.

Он протянул руку к футляру, намереваясь схватить пачку писем. Но Лера, движимая внезапным, инстинктивным порывом, резко шагнула вперед и накрыла связку своей ладонью, не давая ему коснуться.

– Нет!

Ян остановился, его рука замерла в сантиметре от ее пальцев. Он удивленно посмотрел на нее.

– Что значит «нет»? Ты хочешь оставить это? Читать? Ты понимаешь, что это? Это наши… наши внутренности, вывернутые наизнанку! Это не должно существовать!

– Но оно существует! – выкрикнула Лера, и ее голос сорвался на высокой ноте. Она сама не понимала, почему защищает эти письма. Может быть, потому что они были частью ее, самой искренней и уязвимой частью, которую украли и которую теперь хотели уничтожить, не дав ей даже взглянуть. Или потому что в этой пачке лежала не только ее боль, но и его. И она отчаянно, безумно хотела знать, что он писал тогда. Что он чувствовал. – Антон сохранил их не просто так. Он оставил нам… оставил нам это в наследство. Мы не можем просто взять и сжечь.

– Почему, черт возьми, не можем? – Ян повысил голос, и в нем впервые прозвучали живые, неконтролируемые эмоции – ярость и отчаяние. – Он не имел права! Он украл их! Это неприкосновенность частной жизни! Это… это извращение!

– Возможно, – Лера тоже не сдерживалась, ее щеки горели. – Но он это сделал. И теперь они здесь. И они наши. И я хочу… я хочу знать, что в них.

Последнюю фразу она произнесла уже почти шепотом, и в ее голосе прозвучала та самая уязвимость, которую она так старательно скрывала. Ян услышал это. Его гнев, казалось, немного схлынул, сменившись изумлением. Он отступил на шаг, опустил руку.

– Ты хочешь прочесть мои письма? – спросил он тихо, и в его тоне было недоверие.

– И ты мои, – парировала Лера, не отводя взгляда.

Он задумался, его взгляд блуждал по ее лицу, затем снова упал на связку писем под ее ладонью. Он сжал кулаки, разжал. Борьба внутри него была видна невооруженным глазом. Любопытство против страха. Желание понять против ужаса быть понятым. Наконец, он выдохнул, и все напряжение, казалось, вышло из него, оставив лишь глубокую, беспросветную усталость.

– Ладно, – прошептал он. – Ладно. Но не здесь. Не сейчас. Я не могу… я не могу это делать здесь.

Лера медленно убрала руку с писем. Она кивнула. Ей тоже было нужно пространство, воздух, время, чтобы осмыслить этот шок. Они оба были на грани срыва.

– Нам нужно забрать это все, – сказала она более спокойным, деловым тоном, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – И заполнить документы. А потом… потом решим.

Ян молча кивнул. Он потянулся к футляру, но теперь его движения были осторожными, почти благоговейными. Он взял пачку писем, почувствовав ее вес. Она была тяжелее, чем можно было предположить. Стопка была толстой. Сколько их там? Десятки? Он не стал разглядывать, а просто положил обратно в футляр, рядом с разбитой шкатулкой. Затем он закрыл крышку и защелкнул застежки. Звук щелчка прозвучал как точка в этом невероятном акте.

Он нажал зеленую кнопку на панели у двери. Запоры снова зашевелились, и дверь бесшумно отъехала. В проеме стоял все тот же сотрудник, бесстрастный, как часовой.

– Завершили? – спросил он.

– Да, – ответил Ян. – Мы готовы заполнить документы на изъятие.

Они вышли из предбанника, и дверь закрылась за ними, навсегда запечатав ту тишину и тот шок, которые они там пережили. Процедура оформления прошла как в тумане. Они подписывали бумаги, ставили отпечатки пальцев, получили на руки акт приема-передачи, где значилось: «1) Шкатулка деревянная, инкрустированная перламутром и слоновой костью, поврежденная. 2) Рукописные материалы (письма) в количестве одной пачки». Все было обезличено, формально. Никто не знал, какая буря скрывается за этими строчками.

Наконец, им выдали большой, прочный конверт из крафтовой бумаги с банковской печатью, куда поместились и футляр, и все документы. Конверт был тяжелым, весом в несколько килограммов. Ян взял его, не глядя на Леру.

– Я могу отнести, – сказал он. – У меня есть место в отеле. Мы можем… мы можем встретиться завтра. Обсудить.

Лера кивнула. Она не могла больше говорить. Она чувствовала себя абсолютно опустошенной, вывернутой наизнанку. Они молча поднялись на лифте, молча прошли через вестибюль, молча получили свои телефоны. У выхода они на мгновение задержались. Дождь все еще лил, но теперь он казался не угрозой, а очищением.

– Завтра, – сказал Ян, глядя куда-то мимо нее. – Я пришлю адрес. Кофейня. В полдень.

– Хорошо, – ответила Лера.

Он кивнул, натянул капюшон на голову и шагнул в дождь, неся под мышкой тот конверт, в котором лежали осколки их прошлого. Лера смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Затем она надела капюшон своего пальто и пошла в другую сторону. Дождь струился по ее лицу, смешиваясь со слезами, которые, наконец, вырвались наружу. Тихими, горькими, бесконечными. Она шла, не видя дороги, и в голове у нее звучала только одна мысль: завтра они будут читать письма. Завтра они заглянут в самое сердце той боли, которую оба так тщательно хоронили. И она не знала, выживет ли кто-нибудь из них после этого.

Утро после вскрытия сейфа выдалось хмурым, но дождь, наконец, прекратился, оставив после себя город, отмытый до скрипа. Воздух был холодным, прозрачным и колючим, как осколки стекла. Лера почти не спала. После той встречи у банка она вернулась в свою квартиру, тихую, стерильно чистую, наполненную лишь запахом древесного лака, скипидара и тишины. Она поставила тяжелый портфель на консоль в прихожей, но не могла заставить себя раздеться. Просто стояла, опершись лбом о прохладное зеркало, чувствувая, как в висках стучит кровь, а в ушах – оглушительный звон того шока, который она пережила несколько часов назад.