Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 5)

Молчание между ними росло, как кристалл, заполняя каждый кубический сантиметр пространства. Оно было наполнено не просто неловкостью двух бывших любовников. Оно было заряжено семью годами невысказанных слов, обид, вопросов, которые так и повисли в воздухе в день их расставания и с тех пор лишь накапливали массу и плотность. Любой звук, любое слово, произнесенное сейчас, могло вызвать лавину, которую они оба, по отдельности, столько лет старались избегать. Поэтому они молчали. Соперничали в молчании, как будто тот, кто первым заговорит, проиграет, признает свою слабость, свою незащищенность.

Лера понимала абсурдность этой ситуации. Они были здесь, в сверхсекретном хранилище банка, тратили драгоценные тридцать минут, просто глядя на футляр. Но сделать первый шаг, протянуть руку и открыть застежки – это казалось актом невероятной смелости, граничащим с безрассудством. Это было бы физическим контактом с наследием Антона, а через него – с их собственным прошлым. И это пришлось бы делать вместе. Совместно. Как того требовали правила.

Внезапно Ян глубоко, со свистящим звуком вдохнул, прервав тишину. Лера вздрогнула, невольно оторвав взгляд от футляра и посмотрев на него. Он перестал постукивать пальцами, сжал руку в кулак, а затем резко разжал.

– Ладно, – произнес он голосом, который прозвучал непривычно громко в этой камере, хотя он говорил почти шепотом. – Так мы можем простоять все тридцать минут. Давайте просто сделаем то, зачем пришли. Откроем, посмотрим, заполним бумаги и разойдемся. Хорошо?

Он говорил это не глядя на нее, а глядя на футляр, как будто обращался к нему. Его тон был плоским, деловым, но в последнем слове – «разойдемся» – прозвучала такая окончательность, такая железная решимость, что у Леры снова, уже в который раз за эти двое суток, к горлу подкатил комок гнева, смешанного с обидой. «Разойдемся». Как будто они все эти годы были вместе, а теперь пришло время расстаться. Как будто последние семь лет не существовало.

– Хорошо, – выдавила она из себя, и ее голос прозвучал хрипло. Она откашлялась. – Давайте.

Они оба медленно, почти синхронно, сделали шаг к столу, приблизившись к футляру. Теперь они стояли друг напротив друга через него, как два хирурга, готовящиеся к вскрытию. Лера заметила, как близко их руки. Если бы она протянула пальцы к застежкам, а он сделал бы то же самое, их кисти почти соприкоснулись бы. Она отдернула руку, словно от огня.

– Ты откроешь? – спросила она, и тут же пожалела об этом. Это прозвучало как слабость, как нежелание брать на себя ответственность.

Ян посмотрел на нее, и в его серых глазах на мгновение мелькнуло что-то – усталое раздражение? – но тут же погасло.

– Неважно, кто. Главное – сделать это, – он пожал плечами. – Давай на три.

Они снова помолчали, собираясь с духом.

– Раз, – тихо сказал Ян.

Лера положила ладонь на холодную, слегка шероховатую поверхность бархата. Материал был прохладным, как кожа мертвеца.

– Два.

Она нащупала пальцами маленькую, изящную латунную защелку. Механизм был простым: нужно было надавить на боковые лепестки лотоса, и язычок выйдет из петли.

– Три.

Одновременно они нажали. Раздался тихий, но звонкий щелчок, отчетливый в тишине. Застежки отскочили. Лера отдернула руку, как будто ее ужалили. Ян, не глядя на нее, медленно, с некоторой торжественностью, которая, возможно, была лишь защитой от того же самого страха, что испытывала она, поднял крышку футляра.

Она откинулась на старых, туго натянутых бархатных петлях с легким скрипом. Внутри, на ложементе из выцветшего и потрескавшегося бордового шелка, лежало то самое.

Шкатулка.

Сначала Лера, как специалист, восприняла ее чисто визуально, профессионально. Форма – прямоугольная, с чуть скругленными углами и изогнутой, куполообразной крышкой. Размеры – примерно сорок на двадцать пять сантиметров, высота с крышкой около пятнадцати. Основа, как она и предполагала, – дерево, вероятно, орех или красное дерево, но сейчас его почти не было видно. Поверхность, и крышка, и стенки, и даже дно, было сплошь покрыто инкрустацией. Мозаика из пластинок перламутра, вырезанных в виде сложных геометрических узоров – классическая исламская гирих. Между перламутром – вставки из темной слоновой кости, образующие контрастный рисунок, и крошечные, не больше булавочной головки, вкрапления камней: бирюзы, сердолика, лазурита. Работа была потрясающей, ювелирной. Каждый кусочек перламутра был отполирован до мягкого, внутреннего свечения, которое даже в этом искусственном свете переливалось всеми оттенками молочно-белого, голубоватого и розоватого. Это была работа мастера, возможно, дворцового, ценный антиквариат, который мог бы занять почетное место в музее или в коллекции какого-нибудь шейха.

Но вся эта красота, все это великолепие было разрушено.

Шкатулка была разбита. Не просто треснула, а именно разбита на несколько крупных и множество мелких фрагментов, которые все еще лежали на своих местах, удерживаемые, видимо, тканью ложемента и, возможно, остатками старого клея. Через всю крышку зияла зловещая, черная трещина, от которой, как от удара молнии, расходились более мелкие. Один из углов был полностью отколот, и кусочек перламутра с узором лежал рядом, на шелке. На боковой стенке не хватало целого сегмента мозаики, обнажившего темное, почерневшее от времени дерево основы. Это было похоже на лицо прекрасной женщины, изуродованное ударом камня. Картина разрушения вызывала у Леры, реставратора до мозга костей, почти физическую боль. Ее пальцы сами собой потянулись к осколкам, желая прикоснуться, оценить масштаб урона, понять, можно ли собрать это снова. Это был инстинкт.

Но затем ее взгляд упал внутрь шкатулки, сквозь щели в разбитой крышке и через зияющий пробой в стенке. И инстинкт реставратора отступил, сменившись леденящим ужасом узнавания.

Внутри, среди острых краев сломанного дерева и осыпавшихся крошечных фрагментов перламутра, лежала не драгоценность. Не колье, не старинные монеты, не слиток золота. Там лежала пачка бумаги. Не пергамент, не старинные свитки, а обычная, современная бумага. Конверты. Письма.

Конверты были разные: белые, кремовые, голубые, некоторые в клеточку, оторванные от блокнота. Они были сложены стопкой, перевязаны дважды – простой бечевкой и поверх нее темно-бордовой, выцветшей шелковой лентой, завязанной небрежным бантом. На верхнем конверте, том самом голубом, в клеточку, стояли чернильные, уже поблекшие от времени буквы. И почерк…

Лера замерла. Дыхание перехватило. Весь мир сузился до этого клочка бумаги в клетку, до этих неровных, знакомых до боли, до судороги в пальцах линий. Это был ее почерк. Ее собственный, студенческий, нервный, угловатый почерк, который с годами стал более округлым и уверенным, но основы остались. Она узнавала каждую засечку, каждый нажим, каждый характерный наклон буквы «т» и завиток у «д». И адрес… На конверте было написано всего одно слово: «Ян».

Рядом с этим конвертом лежал другой, белый, плотный. И на нем размашистым, уверенным, слегка небрежным почерком, который она видела на тысячах записок, на полях конспектов, на первых, смешных открытках, было выведено: «Лере».

Тишина в предбаннике взорвалась. Но не звуками, а внутренним гулом, нарастающим вихрем мыслей, вопросов, панического отрицания. Лера отшатнулась от стола, ударившись спиной о холодную стену. Ее сердце колотилось так бешено, что она боялась, вот-вот оно выпрыгнет из груди. Глаза были широко раскрыты, губы раскрыты, но они не издавали ни звука. Она смотрела на эти конверты, как на призраков, материализовавшихся из самых темных, самых тщательно запертых чуланов ее памяти.

Ян тоже не двигался. Он стоял, наклонившись над открытым футляром, его лицо было обращено к содержимому, и Лера не видела его выражения. Но его поза говорила сама за себя. Он застыл, будто превратился в камень. Правая рука, которой он придерживал крышку футляра, осталась в воздухе, пальцы напряжены до белизны в суставах. Он не дышал. Казалось, время для него остановилось.

Прошло, наверное, минут пять, но ощущались они как вечность. Лера, наконец, сумела сделать судорожный вдох, и воздух со свистом вошел в ее сжатые легкие. Звук заставил Яна вздрогнуть. Он медленно, очень медленно выпрямился, опустил крышку футляра, но не закрыл ее. Затем он поднял голову и посмотрел на Леру. И в его глазах она увидела то же самое, что, должно быть, отражалось и в ее собственных: абсолютный, животный шок. Никакой маски, никакой холодности. Чистая, неприкрытая растерянность и ужас. Его лицо было пепельно-серым, губы бескровными. Он смотрел на нее, и в этом взгляде впервые за все время их вынужденного общения была какая-то связь, общность переживаемого кошмара.

– Это… – начал он, и его голос сорвался, стал хриплым, неузнаваемым. Он сглотнул, попытался снова. – Это что?

– Письма, – прошептала Лера, и ее собственный голос прозвучал как эхо из глубокого колодца. – Наши письма.

– Наши? – он произнес это слово так, будто никогда его не слышал. – Какие… какие письма? Мы же не переписывались. После того как…

Он не договорил. После того как все закончилось. После того дня.

– Я не отправляла, – сказала Лера, и в ее голове зазвучал навязчивый, пронзительный звон. Она чувствовала легкую тошноту. – Я писала. В первые месяцы. Потом… потом перестала. Я думала, я их… я их уничтожила. Сожгла.